Патрик Рамбо - Шел снег

— Неаполитанский король, господин Себастьян, обожает театр, и он ведет себя в жизни, как на сцене.

— У него одежда с золотым шитьем, — подхватила рыжеволосая Катрин, — серьги с бриллиантами. В одном фургоне у него духи и крема, в другом — гардероб…

Актер-трагик Виалату, облаченный в мундир неаполитанца, не удержался и, перебив коллег, стал пародировать Мюрата.

— Он нам сказал, — Виалату прокашлялся и заговорил, подражая южному акценту короля, — в моем неапольском дворце для меня одного ставили репертуар Тальма, и я сам декламировал Сида и Танкреда…

— Тогда почему вы вернулись в Кремль? — прервал его Себастьян.

— Император потребовал, чтобы в Москве была восстановлена культурная жизнь. Он собирается выписать оперных певцов, известных музыкантов и, поскольку под рукой имеется драматический театр, попросил актеров сыграть репертуар, чтобы развлечь военных.

— Что вы собираетесь играть?

— «Игру любви и случая», господин Себастьян.

— Приду поддержать вас. Вижу вас в роли Сильвии, а вашу подругу — в роли субретки.

— А потом мы сыграем «Сида», — сказал герой-любовник, — и «Заира» и еще «Женитьбу Фигаро»…

Префект Боссе предложил им настоящий зал в особняке Позднякова, в котором не хватало лишь люстр. В их распоряжении было три дня, чтобы подготовить костюмы. Сюда же они пришли, чтобы отобрать все необходимое для спектакля. Военная администрация свезла в ивановскую церковь Кремля всевозможные ткани, занавесы, бархат, золотые галуны: все, из них можно сделать декорации и пошить костюмы.

Себастьяну было пора возвращаться в бюро. Когда он ушел, Орнелла и Катрин, забавляясь, стали читать выдержки из Марию, которые, как им казалось, подходили к случаю:

— Красавцы по своей природе самодовольны, заметить я успела, — говорила Орнелла за Сильвию.

— О! Вина лишь, что самодовольны, но нет вины в их красоте, — отвечала Катрин за Лизетту.

Виалату, уткнувшись носом в тарелку с царскими вензелями, с жадностью уминал фрикасе из кошатины и трижды наполнял им тарелку.

Отряд драгун сопровождал несколько двуколок, на которых были уложены зашитые в полотняные мешки тела монашек. Из-за густого тумана холодное октябрьское утро было настолько мрачным, что драгуны были похожи на тени. Капитан д’Эрбини вел их на кладбище. Ему не хотелось, чтобы Анисья лежала вместе с другими сестрами; он завернул ее в саван из индийского шелка и вез перед собой на лошади. Он был так же бледен, как и послушница. Печаль прорезала новые морщины на его обветренном лице. Откуда взялся яд? Кто его принес, кто подсыпал? Как? Религия запрещает самоубийство, выходит, это убийство? В Москве время от времени появлялись казаки, которые рыскали вокруг; они проводили разведку и убивали одиноких французов. Но яд — не их оружие. На них это не похоже. К тому же, они не смогли бы пробраться в монастырь и, тем более, в келью матери-настоятельницы. Д’Эрбини не мог разобраться во всем этом. Неужели нет объяснения? Тем хуже. Он ограничится фактом. Привыкший к смерти и убивавший сам, капитан страдал из-за жестокой смерти этой русской девушки, о которой ничего толком не знал. Он собирался увезти ее с собой в Нормандию, потому как рано или поздно им придется уйти из этого мерзкого города. Он научил бы ее французскому языку и относился бы как к дочери, да, да, как к своей дочери. Она была бы рядом с ним в его тихой старости…

Драгуны, въехали на кладбище. В тумане, который начал рассеиваться, рдели огоньки. Здесь нашли приют московские нищие, соорудив среди могильных плит жалкие лачуги. Они жгли костры, чтоб сварить похлебку, согреться и отпугнуть волков да голодных бездомных собак.

В полном молчании кавалеристы принялись копать на одной из аллей большую могилу. Капитан положил тело Анисьи на замшелую надгробную плиту. Когда могила, которую, казалось, копали целую вечность, была, наконец, готова, драгуны опустили в нее тела монахинь и принялись засыпать их землей. Д’Эрбини сидел рядом с телом Анисьи. Он открыл восковое лицо покойницы, снял с ее шеи золотой крестик и сжал его в руке. Он не слышал, как закапывали могилу, не видел, как его люди закончили работу и безмолвно стояли в ожидании команды. Капитан долго смотрел на грязную землю, потом, подняв голову, произнес:

— Бонэ, возьми двух человек и приподними мне это, — он указал на плиту из белого мрамора.

— Там уже есть обитатели, мой капитан.

— Неужели ты хочешь, чтобы я сбросил Анисьюшку в яму? Здесь ей будет лучше. Зимой в этой проклятой стране дьявольски холодно, и хороший склеп будет как нельзя кстати.