Ольга Покровская - Полцарства

– Болеслав, у нас собрание волонтёров? – выкрикнули из зала.

– Позвольте я уточню ваш вопрос. Вы хотите узнать, какая связь между подготовкой тренеров и моей историей? – перефразировал Болек, глядя на возмутительницу спокойствия в левом секторе. Впервые с начала карьеры ему захотелось грома и молний.

Блестящая речь, призванная любой ценой донести до собравшихся идею сомнения, уже вскипела в уме, но за секунду до первого слова – мгновенным цветным прозрением – Болек увидел Асину студию. В безмолвном гневе младшая кузина расшвыривала рисунки с розами и котятами, кисти, вазы, мольберты. Вспышка была столь яркой, что Болек почувствовал резь в глазах. Сухой лёд сковал губы. На преодоление видения у него ушло две-три секунды.

– Связь обнаружится, когда после семинара ко мне подойдёт один из вас и даст профессиональную консультацию по ситуации с приютом! – сказал он уверенно, словно знал наверняка: такой человек в зале есть. – А теперь поаплодируем коллеге за вопрос – и в работу!

Он отыграл вечер как полагается. Был остроумен и пламенно убеждён в эффективности методов, предлагаемых публике. Россыпь приёмов, опробованных с добровольцами тут же, на сцене, прошла на ура. И долго ещё обсуждали в кулуарах, что бы значила эта притча о подростке и собаках и был ли подставным человек в зале, посмевший упрекнуть Болеслава в отклонении от темы?

После мероприятия – прогулочным шагом по набережной, затем по людной Пятницкой – Болек и Софья дошли до дома и поднялись в квартирку с эксклюзивным окном – спасать героя от разыгравшейся головной боли.

– Раз уж тебе надоел коучинг – ты бы мог почитать им Шекспира! – сказала Софья, выуживая из косметички таблетку. – Думаю, две трети зала просто приходят подпитаться твоей энергией. Они смотрят на тебя как на солиста венской оперы.

– Это ты смотришь на меня как на солиста венской оперы, потому что меня любишь. Уверяю тебя, они более практичны, – морщась, возразил Болек. Он сидел в углу диванчика, подперев висок бутылкой с горячей водой. Спазм не проходил, напротив, становился чётче, в нём как будто начали вырисовываться прутья клетки, разлиновавшей сознание.

– Почему ты передумал? – сев напротив, спросила Софья. – Я боялась, ты начнёшь толкать им свои новые идеи, про истину. Неужели та тётка тебя сбила?

– Почему передумал… – Болек поставил бутылку на столик и потёр лицо ладонями. – А вот потому. О каком доверии может идти речь, если я начну срывать занятия? Знаешь, Соня, конечно я сам во всём виноват – во всей нашей жизни. Тогда, у бабушки, я был маленький. Я просто не был готов к трудностям и потребовал, чтобы мне дали вытащить другой билет. А какой другой? Откуда другой, если он всего один? Просто фальшивку сунули, и покатился в чёртову сторону. А сегодня ночью мне стало грустно, и я позвонил Марье Всеволодовне. Ну, помнишь, я тебе о ней говорил? Так вот, она во спасение обещала наслать на меня твою любовь. Как ты на это смотришь?

Софья знала, что проклятый манипулятор читает её мимику и интонации, всё её раненое существо, как внятный печатный текст, и постаралась совладать с чувством.

– Кто-то там нашлёт на тебя мою любовь! Прекрасно! – сердито проговорила она. – А я? А обо мне кто-нибудь хоть раз подумал? Или опять всё в одни ворота?

Вчера сгорел приют и Ася узнала «правду о Лёшке». Вчера же к вечеру обнаружился страшный плод его деяний – погибшая собака. Худая Мышина мордочка, хилые лапы и редкая шерсть, сгорбленный излом позвоночника – знакомое, жалкое и теперь уже мёртвое существо нашлось под обгорелыми досками зимника.

Это было накануне, а утром, как раз ко времени, когда Ася, забрав у Болека Марфушу и доставив в приют, вернулась домой, подготовиться к занятию с воскресной группой, Лёшка пришёл мириться. Боясь опять нарваться на отповедь свояченицы, он открыл дверь своим ключом. Снял куртку, постоял, ожидая – не выйдет ли кто? Тяжко вздохнул и, подхватив под мышку припасённый подарок, направился в комнату.

Когда Лёшка вошёл, Ася сидела за своим маленьким столиком в спальне и простым карандашом рисовала качели. Как и в приюте, они были устроены между двумя деревьями, только крепились невозможно высоко, у самых макушек. Рисунок запечатлел высшую точку разгона – миг, когда «пассажирка», девочка лет семи, сорвавшись с доски и раскинув крыльями руки, взлетала над кронами леса. Вопрос о её приземлении оставался открытым.