Ольга Покровская - Полцарства

– Травят? – спросила Ася. – А может, жгут? – И, мгновенным движением ткнув кисть под подбородок врага, приподняла. Слава выронил карандаш и замер. Глаза замигали, выражая ужас жертвы, к горлу которой приставили нож. – Когда вы умрёте, вы сразу попадёте в концлагерь, – проговорила Ася задумчивым тоном рассказчика. – Вас там сначала заколют препаратами и запрут в тёмный ящик – на карантин. Ну или в душегубку – вшей выпаривать. А зимой замёрзнет водопровод и вам не будут давать воды – чтоб вы грызли сухой корм и сходили с ума от жажды. И погулять из клетки вы уже не выйдете никогда. Устраивает? – И резко, будто гвоздодёром выдернула кисть из-под трясущегося подбородка ученика.

Пространство вокруг Аси встало вверх дном: взревели мольберты и стулья, и десяток разномастных голосов, за вычетом робкой Алёны, наперебой заклеймили безумную. Кто-то проверил, удалась ли на телефоне видеозапись дебоша, – и радостно взмахнул мобильником.

– Психичка! Жди, за тобой приедут! – сверкнул во всеобщем гвалте голос Аллы.

А дальше Ася не слышала. Сорвав с вешалки пальтишко, она вырвалась вон и, сбежав по крутой лестнице, нырнула под утешительный дождь.

На сердце, бьющемся весело и страшно – в два раза чаще шагов, звенела радость! Наконец-то Ася проткнула душный полиэтилен реальности и выскользнула прочь из мира людей. Это не Славу, а воплощённого беса она держала кистью под подбородком!

Какое-то время внутри ещё звучал грустный тихий голос: «Что ты делаешь, Ася? Зачем нарочно изображаешь безумие? Твой кровавый бой не воскресит Мышь и не смоет с Лёшки его преступление. И никто тебя не поддержит – даже Саня!» Но Ася мотнула головой – и голос выскочил вон.

Вскоре справа заклубился седыми кудрями храм Николы в Пыжах – Ася ему улыбнулась. Затем прошла немного и, перебежав дорогу, заглянула через низкую дверцу в пригожий садик Марфо-Мариинской обители. Марфа, Марфа… Марфуша!

Снова перебежала – к розовой церкви, накинула на голову шарф и вошла через тугие двери в согретый, светящийся изнутри полумрак. Приникла лбом к стеклу – под нежным, юным ликом Иверской Божьей Матери – и полетела дальше.

Этот мотыльковый путь, порхающий по церквам, как по цветам, Ася не смогла бы никак объяснить. Она не знала, чего искала. Её резвость была резвостью собаки, которую гонят смертельный холод и голод. И как оголодавший зверь повсюду ищет съестное, так же инстинктивно, подгоняемая страхом гибели, Ася искала духовный хлеб.

Ушёл восторг разбоя. Понемногу она начала сознавать, что изгнана из мира людей. У неё больше не было мужа и работы. Не было даже обожаемого брата Сани – он остался на небесах своей святости, тогда как его сестру смыло с грязной водой весны.

В каком-то дворе Ася села на корточки возле лужи и, подняв тополиную ветку, провела ею по воде. Серый, душистый, пахнущий тополиными почками дождь пускал по луже круги и разгонял Асину душу ручьями по всему Замоскворечью. Она чувствовала, как её существо уносится с дождём в полные водостоки, впитывается в землю дворов, уходит паром в зависшие над Москвой бледные тучи.

«Меня нет… – думала Ася. – Ах, как хорошо, меня нет… Значит, больше нет ненависти». И вдруг счастливым ёканьем сердца почувствовала – она растворяется не одна. Закрыла глаза и сквозь привычный гул мегаполиса различила прямо над головой негромкий, с бубенцами сыплющихся дождинок, голос дерева. Тополь, укрывший двор, старый, неуклюжий и зябкий, уже выпустил почки и потряхивал ветвями, как мокрыми крыльями. Он был помечен краской к уничтожению, потому что его июньский пух не вписывался в людской комфорт.

Ася подошла, несколько раз поцеловала кору и, прижавшись щекой, улыбнулась. Ясное сознание, что она ушла со стороны людей и перешла на сторону этого дерева и прочих существ, не обладающих правом и паспортом, наполнило сердце весельем. Скорее в приют – к Пашке, ко всем собакам!

Перепрыгивая лужи, а в кое-какие и ступая ногой, Ася понеслась ветром к остановке трамвая.

Неизвестно, обдумывал Пашка варианты спасительных действий или отдался «реке событий», как это было свойственно ему. Так или иначе, в то утро, проснувшись в головокружении и ознобе, он совершил самое верное из возможного – выиграл время.

То есть сперва прошёл из ветпункта, где ночевал, в шахматный домик и вывел на прогулку стосковавшихся взаперти собак, а затем, пламенея и пошатываясь, явился в администрацию парка и, надеясь повторить подвиг Александра Сергеевича, сказал, что просит отсрочки. В ответ Людмила по-русски, от сердца, послала его к лешему. «Отсрочку ему! Я тебе что, военкомат? Лечись, и чтоб духу вашего не было!»