Ким Корсак - Предел погружения

Кочетов помолчал, покрутил в пальцах карандаш. Вершинин сидел с прямой спиной, смотрел пристально.

– Я всё хотел спросить у вас, Александр Дмитриевич. Как вы всё-таки решились?

Тонкие белые пальцы скользнули по гладкой скуле, обводя её. Вершинин, конечно, понял, о чём он спрашивал – понял и думал над ответом.

– Ну, на самом деле я мог бы, конечно, не приезжать сюда, – он слабо улыбнулся. – Журналистика тут ни при чём. Это всё море.

– Море?

– Я первый раз когда его увидел, оно было странное. Дядя нас в Анапу привёз – народу полно, пахнет тиной, вода мутная. А вечером я вышел из номера, спустился, свернул в сторону от большой тропы – и валуны, соль на языке, прибой так шуршит, будто шепчет, поговорить с тобой хочет. Я на валуне до полуночи просидел, дядя за мной примчался – прямо из бани, в халате. Ты, кричит, такой-растакой, не предупредил, перепугал. А я просто, не знаю, просто…

– Влюбились? – Кочетов придвинулся ближе к столу. Журналист, помедлив, кивнул.

– И мне вот показалось, что море мне шанс даёт. Не тратить жизнь на ерунду, а что-то о себе понять.

Кочетов не попытался сдержать усмешку:

– Поняли?

– Не знаю, – журналист подпер щеку ладонью. – Ещё есть время.

– Н-да, – Кочетов рассеянно покачал головой. – А я вот в детстве жил на Севере, и первую встречу с морем я не помню. Оно было всегда. И я всегда знал, что пойду в подводники, как отец.

– Ваш отец тоже лодкой командовал?

– Не успел. Он не вернулся из похода командиром боевой части. Двенадцать мне было.

Кочетов усмехнулся, кончик карандаша щёлкнул по крышке стола.

– Мама тут же собрала всё, что смогла, и увезла меня на большую землю. Мы как будто забыли о том, что существует флот, подводные лодки. Мама хотела, чтобы я стал врачом. Или юристом. Мне иногда кажется, она до сих пор не простила мне, что я уехал поступать в военно-морское училище… – Кочетов улыбнулся.

– Боится за вас?

– Боится, конечно.

Хорошо хоть не женился, а то были бы две реки слёз вместо одной. Из-за этого мать, впрочем, тоже сердилась: почему один до сих пор, так и не дашь внуков поняньчить… А, да сколько ни объясняй людям, хоть самым близким, свои причины – не поймут. Нечего и пытаться.

– Товарищ командир, – донеслось из «Каштана» на стене, – ремонт пятого отсека закончен, все система исправны. Замечаний нет.

– Хорошо, что нет замечаний, – хмыкнул Кочетов, подтягивая к себе рукоять на пружинистом проводе. – Даю вводную: пожар в пятом отсеке, горит фильтр. Освещение, естественно, отключилось.

На том конце долю секунды изумлённо молчали – и голос Ильи Холмогорова отозвался:

– Есть!

Звонок учебной тревоги ввинтился в уши. Вершинин поморщился, глядя на Кочетова:

– Товарищ командир, так ведь этот отсек только что тушили по-настоящему.

– Александр Дмитриевич. У пехоты, может, снаряд дважды в одну воронку не падает, а у нас на флоте пробоина в одном и том же месте – не редкость. Как в метафорическом смысле, так и вполне себе в реальном.

Вершинин, помедлив, кивнул.

– Евгений Валерьевич!

Матрос Ольховский вздрогнул, едва не уронив ящик с запчастями, который и так с трудом удерживал в руках. Обращение по имени-отчеству в тёмном промасленном коридоре, где изредка звучало «матрос», а чаще «придурок» и менее цензурные варианты, походило на издёвку. Наверное, это у товарища замполита вступление такое: начать мягко и вежливо, а закончить ушатом дерьма на голову.

– Евгений Валерьевич, поставьте ящик.

Ольховский растерянно переступил с ноги на ногу, и замполит кивнул:

– Поставьте-поставьте. Мне нужно с вами поговорить.

Вот ещё не было печали. Что может быть нужно от него замполиту? В кремовой рубашке, при галстуке – как он вообще в трюм забрёл, не побоялся запачкаться.

Зам пошёл вперёд, лавируя среди выступающих частей приборов. Ольховский двинулся следом.

– Мне на вахту заступать через двадцать минут, тащ кап-два, – буркнул он.

– Я не задержу вас надолго, – благодушно отозвался замполит. – Какой отсек?

– Торпедный, тащ кап-два.

– Прекрасно. Нравится служить?

Ответ, естественно, полагался только один – его Ольховский и озвучил.

Хотя на вахте в торпедном, пожалуй, хорошо уже то, что людей мало. Никто не орёт, не огрызается, торпеды лежат себе, остроносые, аккуратные, чистенькие.

И нет торпедам никакого дела до того, что он готов макушкой о подволок биться, лишь бы вылезти отсюда. А ведь, когда он спускается осматривать отсек, он может с ними – со всей лодкой! – что хочешь сделать. У него в кармане коробка спичек, у кока взял, когда курить хотелось. Вот если – чирк! – и поднести к железному колпаку…