Ким Корсак - Предел погружения

– Товарищ командир, докладывает командир пятого отсека старший лейтенант Холмогоров. Возгорание ликвидировано, погибших и тяжелораненых нет. У пары человек небольшие ожоги, – сбивается он с официального тона, из «Каштана» слышится его негромкий смех:

– Это пустяки.

– Хорошо, – Кочетов медленно разжимает пальцы, стискивающие рукоятку «Каштана». Пальцы слушаются неохотно, успели занеметь. – Личный состав?

– Полностью, и Вершинин тоже с нами.

Вот ведь занесло адмиральского племянника в горящий отсек. Не мог другого места на лодке найти.

– Он в порядке, тащ командир.

– Причину возгорания выяснили?

– Скорее всего, короткое замыкание в сети.

– «Скорее всего»? – Кочетов поморщился. – Мне нужны точные данные. И командованию они будут нужны. Разбирайтесь.

– Есть разбираться, – всё так же весело отозвался Холмогоров.

– Отбой тревоги, боевая готовность номер два, – Кочетов сунул свободную ладонь под воротник, щупая взмокшую шею. – Начать вентиляцию пятого отсека в атмосферу. Открыть переборочные люки.

Всё. Живы – это главное. Теперь вопрос в том, насколько огонь и огнегаситель успели повредить внутренности отсека. Как бы не пришлось сворачивать автономку и возвращаться в базу.

А за такое одним выговором не отделаешься, тут как бы погоны не потерять – и ему, и Палычу, и Холмогорову, спасшему своих людей. Наверху, в штабе флота, всех интересуют только стрельбы. Стрельбы, призванные сэкономить пятнадцать миллиардов бюджетных денег. Отстреляешься – молодец, простим тебе пожар, а не сможешь – не обессудь, шкуру с живого сдерём и вывесим в назидание потомкам.

Механики это всё понимают не хуже, чем он. Механики должны справиться.

Пальцы, которые он всё так же машинально сжимал и разжимал, начинало покалывать. Восстанавливался кровоток.

– Пошли, Палыч, – он повернулся к старпому, – глянем, что в пятом.

Палыч тяжело поднялся со своего места, провел рукой по гладкому блестящему затылку.

– Пошли, Роман Кириллыч.

Пропустив Кочетова первым, он зашагал следом, что-то бормоча под нос. Кочетов обернулся, не замедляя шага:

– Палыч, если говоришь, то говори вслух.

Старпом смущённо кашлянул.

– Я говорю – зато всплывать в том квадрате не пришлось, дотянули до безопасного места. Если нас действительно пасли американцы…

– То шуму мы им дали достаточно.

– Да, но ведь всё равно ушли, не высунулись.

Помолчав, Палыч выдохнул:

– Я бы сразу всплыл. Побоялся.

– Надводное положение от пожара не спасает, – Кочетов пожал плечами.

– Так-то оно так, но… нервы у тебя – канаты, Ром.

Канаты, да. Не видно только, что почти порвались, на паре волокон держатся. И хорошо, что не видно.

Саша шла к себе в отсек. Кажется, переборку открыли уже давным-давно, и все поползли наружу, в пустые коридоры, где был воздух. Сначала резинка дыхательного аппарата никак не хотела сниматься, потом локоть запутался в ремне.

Ничего. Она дойдёт до своей койки и ляжет спать. И всё будет в порядке. Всё уже в порядке, она жива и живы все эти, хохочущие, хлопающие друг друга по плечам.

Надо только лечь и укрыться – да, укрыться поплотнее, потому что холодно. Холод набился внутрь, под рёбра и вот-вот начнёт выходить дрожью. Но не выходит, ждёт.

Зато не болит ничего. Уже не болит. Ей как будто вкатили анестезию, хорошо так вкатили, и она вовсе ничего не чувствует.

Офицер – знакомое лицо, родинка на виске – что-то говорит ей. Она кивает. Кажется, улыбается. Дальше, дальше. Ещё офицер – размахивает руками, едва не попадает ей по носу. Извиняется? Хорошо, хорошо, только дайте пройти.

Караян выныривает из-за переборки и шагает прямо к ней.

– Где шляешься? – рослая фигура загораживает ей дорогу. – Я тебя по отсекам ищу. В пятом был?

– Был.

– Успел, значит? – карие глаза блестят, и Саша понимает, что он о дыхательном аппарате. – Я знал, что ты не задохнёшься. Я же тебя учил.

Прежде, чем Саша успевает что-нибудь ответить, он сгребает её в охапку, прижимает к себе. Ладонь больно хлопает под лопатками.

И её трясет. Холода больше нет, ей горячо и горько, она сейчас заплачет, и она цепляется за Караяна, за его плечо, за локоть.

– Ну хорош, хорош, – тот легонько встряхивает её, смеётся. – Вот ты и сдал зачёт по борьбе за живучесть! Вершинин, ты правда что ли реветь собрался?

Она мотает головой.

– Вот и хорошо. Знаешь что? Наша смена сегодня в каюте у Пашки собирается. Если успеем с ремонтом разобраться. Часов в одиннадцать, а там – кого как отпустят. Давай и ты приходи. Посидим, отпразднуем – повод-то есть.