Алла Боссарт - Холера [сборник]

Хлесталова с некоторых пор уже выпихивали за границу, но он не желал уезжать, как ни обрабатывали его приятный безотцовщина Петраков с майором Токаревым. «Я русский писатель, – возражал Хлесталов, – русский врач, здесь мои корни, мой язык, мои алкоголики». Алкоголики, спору нет, были. Но, слышал я от редких общих знакомых, назвать их пациентами Хлесталова можно было с тем же правом, что, допустим, меня – пациентом Батурина и наоборот. И даже с меньшим, потому что Батурин – мой просоленный дружок и способен порой реально облегчить мне нравственные муки. А Хлесталов пил теперь с людьми холодными и случайными. И пил-то все больше виски да кампари. Какой уж тут контакт душ, какая психотерапия… Что же до русской прозы, то я действительно читал как-то в «Огоньке» рассказ Хлесталова о нравах Бутырской следственной тюрьмы, которой, как следовало из текста (а в подтексте уже не было нужды), автор отдавал все-таки предпочтение перед родными психбольницами. Рассказ существенно уступал «Балладе» по части пресловутого русского языка и, конечно, сюжета, изобиловал физиологическими подробностями, мятежным сарказмом и навязчивыми воспоминаниями о половых актах – словом, лежал вполне в русле перестроечной диссидентской прозы, многословной, залитой спермой и «беспощадным» голым светом стосвечовой лампочки без абажура.

Подозреваю, умный Хлесталов правильно понимал природу своей славы и догадывался о ее узкорегиональных свойствах. Мир чистогана отпугивал умного Хлесталова своей деловитой свободой, равнодушной к былым заслугам. За каким чертом едет он сейчас, в девяностом почти году, когда по крайней мере в нашем столичном городе закипела жизнь и развязались языки? К тому же Марго, как было мне, радиослушателю, известно, вовсю шарашит для своей развязной станции в Москве…

Я пришел в назначенный час. Народу было много, но не так, как обычно бывает на проводах, когда на всех лестничных клетках клубятся смутно знакомые друг другу гости и двери не заперты до утра. Все добро уже уложено. Оставались одни голые стены да стол – но зато нормально накрытый, а не бутерброды по углам.

Приличная публика, даже один военный. «Подполковник Токарев, – представил его Хлесталов, обнимая нас обоих и как бы понуждая обняться и нас. – Образец уникального человеческого упорства». Он напоил меня шампанским, эта упорная сволочь подполковник, хотя всем известно, как ненавижу я вашу шепелявую газировку, и приглашал к сотрудничеству: у тебя открытый взгляд, говорил офицер, но бороду, извини, придется сбрить. Суламифь уже надела халатик, – а эта скотина все хрипела мне в ухо: «Как думаешь, где он прячет рукописи?»

Наконец выпроводили всех, и Хлесталов сел в прихожей на пол, вытянув ноги поперек коридора.

– Миха, я вижу, ты за что-то сердишься на меня… А мы, может, никогда больше не увидимся, – с трудом проговорил, пытаясь из своего партера сфокусироваться на зыбкой моей фигуре. – Я, конечно, болт забил, кто там чего обо мне думает… но тебя я люблю, кх-кх. Прошу: поговорим, старичок… Подними меня.

Мы, как встарь, утвердились на кухне, чтобы не будить старенькую детку Суламифь, уснувшую со скорбно поджатым ротиком. Хлесталов был озабочен; не осталось и следа от его судорожной веселости. Долго копался у себя в карманах, сопя: «Да где ж она, где ж ты, красавец, куда ж я тебя захерачил… – Наконец извлек сложенную вчетверо бумажку, развернул и сунул мне под нос: – Полюбуйся. Нравится?» Это был ксерокс казенного бланка с каким-то списком. Одна фамилия в списке отчеркнута маркером. Рядом в кавычках – «Краснов». Потом – дата, еще какие-то цифры. Сверху на бланке гриф «СС ДВП». Видимо, «совершенно секретно, для внутреннего пользования»?

– Именно для внутреннего. А теперь будет для внешнего! – Хлесталов довольно захохотал и ударил меня по позвоночнику.

Вот какую историю в духе анамнеза услышал я от Хлесталова.

– Пару лет назад я, модный писатель и авторитетный диссидент, персонаж советологических сплетен, короче – популярная фигура прозападной московской тусовки, привычно балдел в лучах неожиданной и, допускаю, незаслуженной славы, пользуясь щедротами известной тебе Марго Оболенской. О нашей связи знала вся Москва, знала, конечно, и Суламифь. С этой Марго я вконец обезумел. Я тебе не говорил, старичок, но ведь мы с Суламифью давно не это самое… – Хлесталов произвел вульгарный жест, хлопнув ладонью по кулаку. – Жили по-соседски, спали в одной постели – ноль эмоций. Я прекрасно к ней отношусь, она святая, жизнь мне сколько раз спасала, я безумно ей благодарен… Видимо, это и подавило во мне нормальные эротические рефлексы – эта убийственная гипердуховность…