Алла Боссарт - Холера [сборник]

Суламифь плакала. Хлесталов выдоил последние капли и, не донеся стакан до рта, поехал затылком по стене, уснул.

Проснулся Хлесталов знаменитым, о чем узнал после обеда по месту службы. В кабинете главврача, дмн Пащенко Петра Петровича, сидели освобожденный парторг Апресян, непримиримый кадровик Удалов, а также два товарища со стертыми лицами, двое таких примерно шатенов. К изумлению Хлесталова, дмн Пащенко сидел в кресле у окна и, дымя сигаретой, посылал ему некоторый особый взгляд, значение которого Хлесталов распознать не смог. А с рабочего места дмн, из-за могучего, бильярдного масштаба стола, скромно выглядывал один из шатенов, помоложе и как бы погуще.

– Присаживайтесь. – Шатен приветливо назвал Хлесталова по имени-отчеству и показал ладошкой на стул возле длинного стола, в традициях советского канцелярского дизайна образующего букву «Т» с бильярдным. Хлесталов уселся рядом с шатеном постарше (и пожиже), напротив усатой Апресян. Удалов, занявший позицию в основании буквы «Т», неприятно вытянул шею: «Доигрался?» – но и сам получил по укоризненному взгляду от обоих шатенов и тюк-тюк ногтями по полировке от Апресян.

– Майор Токарев. – Старший шатен заглянул Хлесталову в глаза, однако руки не подал и даже спрятал ее под стол. Моложавый, наоборот, пришвартовался к Хлесталову и нежно потряс ему ладонь обеими руками.

– Петраков, – сообщил он. – Алексей… можно без отчества.

Таким образом Хлесталов оказался зажатым между обоими шатенами. Осторожный дмн Пащенко взгляд свой погасил и сосредоточился на пепельнице.

– Как ваша рукопись попала на Запад? – дружески спросил безотцовщина Петраков, а усатая Апресян, закрыв глаза и массируя веки, шептала: «Кому верить, на кого ставить?»

Хлесталов не стал множить число риторических вопросов и удивляться типа: «Какая рукопись?» Участь его была решена, и это было ясно даже ему самому при всей беспечности, порожденной сенильными процессами.

Приятный товарищ Петраков и майор Токарев еще не раз встречались на жизненном пути Хлесталова, и всякий раз он с симпатией вспоминал первую встречу с ними, вестниками его славы, в кабинете дмн Пащенко, в тот же день подписавшим приказ об увольнении выдающегося специалиста, несвоевременно впавшего в ересь диссиды.

После обыска в квартире вездесущая «Свобода» прислала к Хлесталову исключительную блондинку в рубашке, расстегнутой по солнечное сплетение…

Оперативная блондинка тем же вечером вышла в эфир – и очень скоро иностранные корреспонденты, которым суждено было вслед за декабристами и Герценом сыграть свою озорную роль в великой российской побудке, протоптали в заплеванный подъезд Хлесталова свою незарастающую, как казалось, тропу. Они неразборчиво бормотали «мадам», приподнимали перед Суламифью кепки и гребли в грязной обуви мимо нее в единственную комнату – лабораторию новой футурологии, студию восходящей звезды советского нонконформизма – Клезталофф\'а. Его имя упоминали рядом с именами Войновича, Ерофеева, Аксенова, Кабакова, а Марго в одной из передач дерзко сравнила его с Оруэллом.

Вот и загудели в уши Хлесталова медные трубы славы. И побрел он, спотыкаясь, сквозь них, алкаш и безумец, сжимая ладонями бедную больную голову, в которой голоса труб резонировали, как в новостройке. Таким Хлесталова застало начало так называемой перестройки. В марте – апреле 85-го он еще успел отсидеть полтора месяца в Бутырках – за тунеядство, после чего ихние буржуи и наши правозащитники прямо помешались на нем. Его наивно приглашали с лекциями в Вермонт, на какие-то симпозиумы под эгидой ООН, «Балладу» перевели на пятнадцать языков, и в пятнадцати странах его ждали сумасшедшие гонорары. Оформляться за границу он даже не пытался, но наверстывал здесь – по посольствам и вернисажам, откуда его транспортировали разнообразные иномарки и сгружали, бесчувственного, на руки резко постаревшей Суламифи.

Повсюду, не таясь, Хлесталов мелькал с раскованной блондинкой со «Свободы» – Марго Оболенской и как-то вдруг прекратил вешаться. У него появился «круг». Явление новое для Хлесталова и глубоко чуждое мне. Он приобрел труднопереносимую манеру – где бы мы ни встречались, по-птичьи вертеть головой в поисках знакомых, говорить отрывисто, переспрашивать и поминутно поглядывать на часы. И хотя Марго, свойский кадр, мне нравилась, – я отчего-то стыдился гонять теперь чаи с Суламифью, которую нежно любил, – и не стал бывать у Хлесталова. А в «круг» меня не тянуло. Да и, по правде говоря, не звали. Так постепенно и перестали видаться, и совесть нации пропала из виду. Вот почему я изрядно удивился, когда в ресторанчике у Гришки (он так и назывался), при котором мы с Батуриным в этот период времени кормились, из последних сил держа маленький, так сказать, «салон» – книжную лавочку с галереей, – зазвонил телефон, и в трубке раздался тихий матовый голос. Как в прежние времена, то и дело откашливаясь, что служило у него признаком опьянения средней тяжести, мой бывший товарищ сказал: «Старичок, хочу проститься. Уезжаю в Азию… кх-кх. Шутка. В Европу, конечно, кх-кх. Вот, отвальная, значит, кх. Хочу, чтоб ты непременно был. Непременно. Кх. Не обижай, старичок, жду. И Суламифь тебя требует, непременно! Кх!»