Ричард Руссо - Шансы есть…

Однажды ранним августовским утром, летом предвыпускного курса, мать Линкольна вышла к нему во внутренний дворик, где сын, сидя в теньке, читал книгу для курса, который собирался взять осенью.

— Тебе небось не терпится обратно, — сказала она, подтаскивая стул и ставя перед сыном высокий стакан чая со льдом. Материн «солнечный чай» был среди того очень немногого из жизни в Данбаре, что осталось таким же, как в детстве.

— Это да, — признался Линкольн, хоть и ощущал при этом себя предателем. В конце концов, он же тут не мучается. В клубе зарабатывает прилично, а обслуживать там столики мало чем отличается от подачи харчей в корпусе «Тета». Он взял столько смен, сколько начальство позволило, поэтому лето пройдет быстро.

— Не стоит корить себя, — сказала мать, прочтя его мысли. — У тебя там друзья. Ты получаешь хорошее образование. Тут тебе ничего не светит.

— Вы с папой тут.

— Ты меня понял. — Они помолчали, хотя у нее на уме явно что-то было. — Думаешь, ты на этой девушке женишься? — спросила она. — Про которую рассказывал?

— На Джейси? Да мы с ней даже на свидание не ходили. К тому же из нас троих ей, похоже, больше нравится Мики. Да и в любом случае, она же вольная как ветер. Не думаю, что она влюбилась в кого-то из нас.

— Может, дожидается, когда кто-то из вас осмелеет и сам признается.

После этого они опять умолкли, пока Линкольн не хмыкнул.

— Что смешного?

— Я просто представил, как ее с папой бы знакомил.

Мать грустно посмотрела на него.

— В делах сердечных ум твой не к тому стремиться должен. — Но, казалось, она поняла, что именно туда он и устремился, туда и будет он стремиться еще очень и очень долго. Со временем он, возможно, и отречется от отцова вероучения, но вот самого отца изгнать будет гораздо сложней.

— Про твоего отца вот что нужно понимать, — объяснила однажды мать Линкольну, когда тот учился в старших классах. — У тебя всегда есть выбор. Поступать по его указке — или жалеть, что так не поступаешь.

Тогда он счел это замечание пораженческим, но постепенно стал понимать, что она не к капитуляции его призывала, а удостоверялась, что он до конца осознаёт последствия конфронтации. Неколебимость мужа — кому же знать, как не ей, — не просто тверда, она еще и очевидно стихийна. Тут никакой ошибки. Спорить с его отцом все равно что пытаться засунуть кошку в мешок: вечно торчит лапа, а на каждой лапе — когти. Линкольна не запугать, особенно перед Анитой, и он частенько ставил под сомнение евангелие от В. А. Мозера и временами даже отрекался от него, но ни разу ничего похожего на победу не добивался — отец попросту отказывался признавать поражение, да и вообще никогда не уходил с поля.

— Когда ты еще был христианином, — говаривал Вава безо всякого повода, если не считать поводом напоминание о том, что обращение сына в католицизм не один десяток лет назад все еще играет роль.

Когда Линкольн объяснил, что они с Анитой считали важным выступить перед своими детьми единым фронтом, когда дело дойдет до выбора веры, отец его, из которого получился бы прекрасный сельский стряпчий, отвечал, что еще как с этим согласен. Однако, отмечал далее он, если бы Анита обратилась в Церковь Бога, фронт, каким они бы выступили перед своими детьми, стал бы не только единым, но еще и верным . Сколько бы они с отцом ни расходились во мнениях, Линкольн неизменно бывал не прав.

Даже самого Линкольна озадачивало, что он так упорно стремится найти третий путь — некую стратегию, где-то между сердитым противостоянием и кроткой покорностью. Мать уже отмечала, что выбор у него всего один. Почему же он не бросит искать этот третий путь, которого, уверяла его она — а уж кому знать, как не ей, — попросту не существует. Даже теперь, в шестьдесят шесть, он все еще пытался найти квадратуру круга Вавы, примирить то, что примириться не могло, ведь два его очень разных родителя хотели от своего сына очень разного. И когда он радовал одного, то неизбежно огорчал другого. После смерти матери Линкольн думал, что и борьбе на этом настанет конец, но нет. Похоронить-то ее похоронили, но она все равно то и дело вставала из гроба, чтобы защитить свое дело — особенно здесь, на острове, в месте, которое больше всего любила. Не в этом ли и состояло всегда ее тихое неповиновение? Необходимо ли ей было, чтоб он понимал: пусть даже отец его — стихия, он и ее сын тоже? Отказываясь отдать дом в Чилмарке, она провозглашала — так, что ее муж не мог этого не принять, — что в ней есть нечто такое, над чем он властвовать не сможет никогда. Ясно, что для нее чилмаркский дом не просто дерево, стекло и дранка. Он символизировал то время, когда ее родители были живы, а сама она была счастлива в том надежном мире, созданный ими задолго до появления В. А. Мозера. Понимал ли все это его отец? — задавался вопросом Линкольн.