Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

Где он, кстати, этот Робертино? Анька смотрит на часы: без двадцати двенадцать, скоро обеденный перерыв. Скоро, уже совсем скоро… Она вприпрыжку возвращается в комнату к Ирочке.

– Шпрыгин не звонил?

– Звонил… – апатично откликается дюймовочка.

– Ну? Да не молчи ты! Что он сказал?

– Говорит, выходите…

– Ну, тогда надевай сапоги, чего ты расселась?

Давай, Ируня, давай, пошевеливайся…

Анька вытаскивает из сапогов влажные газетные жгуты; внутри еще чувствуется неприятная сырость. Хорошо хоть носки успели просохнуть на батарее. Ох, надо бы новые, надо бы, надо бы… А вот дубленочки стыдиться не приходится. Она встает перед зеркалом, поворачивается боком, потом другим – красота! Ему понравится. Хотя, похоже, она нравится ему в любом виде, а больше всего – вообще без одежды.

«Наверно, он уже проснулся, ждет… – Анька глубоко вздыхает. – Ничего, подождет чуть-чуть. Крюк невелик – вот только сдам Димычу с рук на руки Ирочку и Роберта, и сразу туда, на Гатчинскую. Слово-то какое красивое: Гатчинская… Гатчинская…»

– Ты же сказала пошевеливайся, а сама перед зеркалом крутишься… – говорит Ирочка.

Она уже оделась и ждет.

– Идем, идем. Где перфоленты?

Анька сует Ирочке круглую коробку с лентой, другую берет себе, для солидности. Свобода свободой, а приличия приличиями. Проходная. Вахтер призывно машет из-за своей загородки:

– Эй, Денисовна!

– Да, Иван Денисович?

– Вы уж, товарыши, старика не забудьте, если где что…

– А как же, Иван Денисович, само собой, Иван Денисович…

Перед вахтером стоит огромная алюминиевая кружка с черным-пречерным чаем. На тыльной стороне Иван Денисычевой ладони – восход солнца над морем. Море обозначено черточками, а небо, как ведомость, покрыто мелкими галочками чаек. Или чаечками галок.

Робертино поджидает их на полпути к корпусу ЗПС. Вид у него довольный: червонца хватило аж на пять пузырей, потому что портвейн был по рупь девяносто семь, такая удача.

– А закуска? – ахает Анька. – Я ж тебя просила!

– Ты что, мать? – обижается Шпрыгин. – Есть и закуска, целая буханка. Ты ведь сама сказала: бери черняшку. Я и взял. Рупь девяносто семь на пять, плюс четырнадцать коп за хлеб, еще и копейка сдачи осталась. Вот, Ируня, пожалуйста.

Он демонстративно протягивает копейку Ирочке, та смотрит на Аньку непонимающим взглядом.

– Роберт, отставить шуточки! – командует Анька.

– Копейку можешь взять себе. На чай без сахара. Пошли, быстрее.

К двери координатографного зала она подходит одна, оставив друзей ждать поблизости в коридоре. К Димычу нужен особый подход, иначе ничего не получится. Хотя время для визита благоприятное: без десяти двенадцать. Наверняка он уже успел позавтракать первым стаканом.

Анька звонит условным звонком, известным только избранным: два длинных, три коротких. На обычные звонки запретная зона не реагирует вовсе. Впрочем, принадлежность к избранным тоже отнюдь не гарантирует успеха.

Из-за набранной из стеклоблоков стены слышно птичье чириканье самописцев. Чаечки галок, а может, галочки чаек. Анька выжидает несколько секунд и звонит снова. За стеклоблоками появляется неясная тень, приближается к двери.

– Кто?

– Миш, это я, Аня Соболева. Скажи Димычу, очень надо.

Тень отступает, растворившись в птичьем гаме, затем возвращается. Щелкает замок.

– Заходи.

Зал разделен внутренней перегородкой на две части, по числу координатографов. Димыч с Мишкой обитают во внутренней комнате. Там же выгорожена небольшая кладовка на два тела – туда Димыч удаляется, когда временно устает от жизни. В настоящий момент он еще бодр и уверенно сидит за столом, гипнотизируя взглядом неисправный координатограф. Увидев Аньку, он приподнимается и протягивает ей руку.

– Привет, Анечка, держи краба. Садись, угощайся. Выпьешь?

– Да чего ты спрашиваешь, наливай! – советует подошедший Мишка.

– Без сопливых разберемся, – сурово одергивает инженер младшего товарища. – Анечка?

– Нет, Димыч, спасибо, не могу, – отказывается Анька. – Может, потом, попозже.

– А потом не будет, – снова встревает Мишка.

Димыч поворачивается к парню, но на сей раз не произносит ни слова, только качает головой. После первого стакана движения у него замедленны и не совсем точны. Димыч выглядит моложе своих лет, по крайней мере внешне: вид изнутри наверняка не столь оптимистичен. Прошлое Димыча покрыто мраком полярной зимы: чем именно он занимался на Колыме, не известно никому ни в конструкторском бюро, ни на заводе. Неудивительно, что об этом любят посудачить, как и в случае группенфюрера Зуопалайнена.