Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

– Вижу, – ответила она, глядя на его губы.

Губы, которые она давно уже поцеловала бы, если б рядом не было Павлика. В воде вольера метались крутые женские бедра, красота и невинность, грех и плод ненасытного и животворящего женского лона.

«Да-да, – думала Анька, кивая, но почти не разбирая тех слов, которые со все нарастающим увлечением произносил Ким. – Он-то мне и нужен. Мой выбор. Мой. Бери, Анечка, а то ведь другие заграбастают. И как он, такой красавец, еще без ошейника бегает? Непорядок, что и говорить…»

– Дельфы – помнишь, в Греции есть такое место? – говорил Ким. – Да ты меня не слушаешь…

– Слушаю, отчего же? – обиженно отвечала Анька. – Дельфы, гора Парнас, святилище Аполлона. Мы, хоть и не из Москвы, но тоже, между прочим, с верхним образованием. Книжки читали, Эрмитаж имеем, музейчик такой, если ты не в курсе, плохонький, но свой.

– Вот! – воодушевленно кричал Ким и, явно забывшись, клал руку на Анькино плечо. – Дельфы – это от того же корня. А в святилище Аполлона находился пуп земли! Ты понимаешь, что это значит? Дельфины – это прямая связь с земной пуповиной, с началом начал!

Только прокричав это, он вдруг замечал свою руку на Анькином плече и, смущенно отдернув, добавлял:

– Извини, это я увлекся.

– Да ничего, на первый раз прощаю, – великодушно извиняла Анька. – Но имей в виду: в случае рецидива вызову милицию.

– Тут секретный объект, – напоминал Ким. – По сигналу тревоги высылается десант на вертолетах. Так что даже не пробуй.

– Мама, смотри, смотри! – в полном восторге кричал Павлик, свет очей, с противоположного края мостков.

– Здорово! – с фальшивым энтузиазмом отзывалась она, а в голове вертелось: «Дотянуть бы до ночи, боже, дотянуть бы…»

– А Парнас? – гнул Ким свою нескончаемую дельфинью, пуповинную, бедренную линию. – На Парнасе обитают музы, искусство! Получается, что в одном узле, в одном пупе увязано все самое главное: красота, искусство и любовь! И все это они, дельфины…

Анька взглянула на часы: половина второго, до ночи еще ох как далеко… Погодите, погодите… как это половина второго? Это что же, она просидела тут целых три часа без малого? Вернее, с малым – с Павликом, не кормленным, не поенным, на дневной сон не уложенным…

– Надо же, сколько времени! – воскликнула она, вскакивая на ноги. – Павлику давно уже пора обедать. Слушай, Ким, а кто охраняет тебя по ночам? Десант на вертолетах?

Он непонимающе заморгал. Вот же дурачок.

– Да нет, про десант я пошутил. Запираюсь, и всё тут.

– Запираешься, а? – уже начиная сердиться, проговорила Анька. – А если кто-нибудь приедет?

– Кто может приехать?

«Боже, да он натуральный кретин!» – подумала она.

– Откуда мне знать, кто к тебе приезжает. Другие командировочные, например. Или рыбу привозят…

– Рыбу привозят утром.

– Я сейчас тебе в лоб дам! – свирепо выпалила Анька. – Как к тебе войти ночью?

– Так бы и сказала. Я оставлю калитку открытой. Ага. Выходит, этот наглец только разыгрывал непонимание. Боже, как далеко до ночи…

– Ты что, решил, что я собираюсь к тебе прийти? – презрительно усмехнулась она. – С чего ты взял? Павлик! Павлик! Нам пора! Да оторвись ты уже от этого Зевса!

– Гера.

– Какой Гера?

– Это не Зевс, это Гера, – смущенно повторил Ким, чувствуя ее растущее раздражение. – Зевс вон там, в углу… А вон там Афина и Артемида…

– Да хоть пеламида… – зловеще прошипела Анька. – Ребенку пора есть и спать. Павлик! Если ты сейчас же не перестанешь обниматься с Герой, и не подойдешь к маме, я не знаю, что я с тобой сделаю!

Она прибежала к нему этой же ночью, едва дождавшись, когда дети заснут. Над ночью висела полная луна, полная забытых обещаний, невысказанных слов и неясной тоски. Во тьме кустов верещали цикады, громко и отчаянно, как перед концом света. Но даже их сверлящий треск не мог заглушить грома ночной тишины, оркестра подавленных вздохов, скрипок шелестящего шепота, литавры тихого счастливого смеха. Любовь правила бал-маскарад в ночном городе, и сны спящих детей подпевали ей из распахнутых настежь окон. И лишь старики, ворочающиеся бок о бок с бессонницей в постелях своего последнего одиночества, лишь они пытались образумить обезумевший от желания мир.

– Остановитесь, одумайтесь! – бормотали старики, смаргивая влагу со слезящихся глаз. – В темноте все выглядит иначе. Еще несколько часов, и настанет день, и в его свете дворец обернется конурой, высокая драма – низменным фарсом, а герой-любовник – скучной дешевкой. Что станется тогда с вашим сердцем, источающим сейчас любовный нектар? Кровью умоется оно, кровью горя, гноем разочарования и утраты…