Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

– Знаешь что, мать, ты выбирай выражения, – замечает она с хорошо разыгранной обидой. – То я ей старуха и уродина, то ей тушь моя не нравится. А я за этой тушью, между прочим, полтора часа отстояла на Староневском. Аристократка нашлась, тоже мне. Не нравится – не ешь! Я, что ли, полкоробки оттуда вымазала? И тушь, кстати, не хуже твоей, французской. Щеточка дерьмо, а тушь классная. Вон как лежит – загляденье! Хотя с твоими-то длиннющими ресницами любая тушь сойдет, даже цыганская…

Ирочкины губы кривит слабая усмешка. Ага, сработало! Да и кто устоит против вовремя подсунутой лести? Действует в любом виде: и хитрым подкопом, и грубым тараном. Ирочка словно ненароком вспоминает про зажатое в руке зеркальце, поднимает его к глазам и внимательно изучает результат своих недавних косметических усилий. Ресницы и в самом деле получились обалденные.

– Ну, уж нет, подруга, цыганской не надо, – она косится на Аньку уже почти нормально, по-человечески. – От нее потом морда пятнами идет.

– Еще и лучше! – подмигивает Анька. – Ты же у нас пантера.

– Какая пантера? – улыбается Ирочка. – Морда в пятнах у леопарда.

– Ну ладно, леопардиха, тоже неплохо…

Подруги смеются.

– Нет, Анька, серьезно, – говорит Ирочка после паузы. – Как это у тебя получается с мужиками? Почему они к тебе так липнут? Колись, подруга, самое время.

Что ж, серьезно, так серьезно. Анька честно обдумывает ответ.

Анька честно обдумывает ответ, хотя думать, на самом деле, не о чем. Она точно помнит, когда это с ней случилось: на юге, в Евпатории, в августе 77-го. Павлику, свету очей, тогда было четыре с хвостиком. Хотя нет, если считать наличие хвостика болезнью, то только его и не хватало в многоцветном и разнообразном наборе Павликовых напастей: всем остальным мальчик либо уже переболел, либо готовился переболеть. Врачи глубокомысленно хмыкали и кивали на мрачное ленинградское небо за окнами кабинетов: сами посудите, гражданочка, разве можно вырастить здорового ребенка в таком не подходящем для нормальной человеческой жизни климате?

– Что же делать, доктор? – интересовалась гражданочка поначалу.

Поначалу – это еще до того, как осознала вопиющую бесполезность этого вопроса. Не обращаться же с жалобой к Петру Великому, основателю города? Из школьного курса литературы Анька помнила, что подобные жалобы плохо кончаются. Взять хоть ту книжную картинку с огромным Медным Всадником, который гонит одинокую маленькую фигурку по пустой петербургской улице… бр-рр! Нет-нет, что называется, себе дороже. Что тогда? Уехать вообще? Но куда? На Волгу, к родителям Славы, в глушь, в Саратов? Но тогда и Аньке, и Славе пришлось бы бросать институт, не говоря о прочих сопутствующих неприятностях. Как же быть, доктор? Нет ли у науки какого-нибудь витаминного лекарства от питерской погоды?

– Вывозите ребенка на юг, к морю, – отвечали в один голос серолицые ленинградские врачи.

Так говорили они, врачи-грачи, поклевывая шариковыми ручками по бланкам рецептов и больничных листов, кося клювами в сторону заклеенных на зиму окон, и видно было, что они и сами охотно улетели бы на юг вместе с настоящими грачами, будь у них такая возможность. Врачи-грачи, стая черных птиц в белых халатах, кар-рр!.. кар-рр!.. Вот так и вертишься: с одной стороны – Медный Всадник со своим «бр-рр!..», с другой – врачи-грачи со своим «кар-рр!..», а посередке – ты, одна-одинешенька, со своим золотушным малышом.

Выезд на юг стоил немалых денег. Да и вообще страшно: как это, вот так просто взять и поехать неизвестно куда? Где жить, чем кормить мальчика, как лечить, если заболеет? Но в 77-ом, после защиты дипломов и особенно болезненной зимы было решено попробовать. Покупка билетов сама по себе оказалась крайне непростым делом. Железнодорожные кассы производили запись за несколько месяцев вперед – с января на июнь, но и это без какой-либо гарантии. Номера очередей были какими-то нереальными, как на полет в космос или в сказочную страну. Для того, чтобы сделать сказку былью, требовалось, как водится, отыскать конкретных волшебников с магическими именами или магическими формулами типа «Сезам, откройся».

Анькиного волшебника звали не Кощеем Бессмертным, не Гудвином и не Гэндальфом, а просто Сергеем Иванычем. Несмотря на то, что Сергей Иваныч жил по соседству, общение с ним всегда происходило в атмосфере большой таинственности, что, собственно, характерно для многих сказочных персонажей. Когда, набравшись храбрости, Анька звонила в дверь его квартиры, та никогда не открывалась сразу. Непосвященный мог бы повернуться и уйти, но заранее предупрежденная Анька терпеливо ждала, пока едва слышные шорохи, шарканье и шушуканье не перерастут в нечто более значительное. В конце концов, у этой задержки могло быть логичное объяснение: волшебнику наверняка требовалось время, чтобы спрятать от посторонних глаз своих гусей-лебедей, джиннов и прочие сказочные аксессуары.