Алекс Тарн - Станцуем, красивая?

Наконец щелкал замок, и дверь приотворялась на длину навешенной цепочки. Чей-то – предположительно, Сергей-Иванычев – глаз минуту-другую изучал лицо просительницы, затем следовал короткий, как выстрел, вопрос:

– Да?

– Мне бы Сергея Иваныча… – робко отвечала Анька. – По поводу билетиков на юг.

– Да, – поменяв интонацию с вопросительной на утвердительную, произносил волшебник. – Время. Направление. Имена пассажиров. Телефон для связи.

На этом этапе полагалось просунуть в щель заготовленный листок с вышеперечисленными данными, после чего дверь немедленно захлопывалась. Продолжение следовало лишь спустя несколько месяцев, примерно за неделю до отъезда. В квартире раздавался телефонный звонок, и вместо «здрасте!» трубка неприветливо сообщала:

– Это от Сергея Иваныча.

– Да-да… – поспешно лепетала Анька, замирая всем сердцем.

– Вторник. Шесть пятнадцать вечера, – отрывисто продолжал суровый голос волшебника. – Касса номер девять. Пятьдесят.

Последнее означало не поправку к номеру кассы, как, опять же, могли бы подумать непосвященные, а суммарный номинал банкнот, которые требовалось вложить в паспорт перед тем, как отправиться на вокзал.

Над наглухо задраенным окошком кассы номер девять обычно висела табличка «перерыв», или «не работает», или вовсе «ремонт», что не означало ровным счетом ничего, кроме того, что точно в назначенное время следует тихонько постучаться и ждать. Наконец за окошком слегка колыхалась желтая занавеска, и звучал приглушенный пароль:

– Закрыто!

В ответ нужно было наклониться и одними губами произнести отзыв:

– Я от Сергея Иваныча…

Окошко приоткрывалось, и из-под занавески показывалась пухлая рука в перстнях, которая ловко подхватывала просунутый в щелочку паспорт и практически без задержки выбрасывала его обратно. Крибле-крабле-бумс! Анька не успевала выдохнуть, как таинственное окошко возвращалось в свое первоначальное мертвое состояние, подобно холсту с нарисованным очагом. Зато в паспорте… – вот уж где происходил поистине магический крибле-крабле-бумс! Там, где еще минуту назад лежали деньги, теперь красовались самые настоящие плацкартные билеты в Анапу, Феодосию, Севастополь, Сочи… – в волшебную страну Юг!

В 77-ом, впервые проделав эту сложную сказочную операцию, Анька получила два билета в Евпаторию – на себя и ребенка. Она до сих пор помнит то чувство, которое овладело ею тогда у касс Московского вокзала. О, эти заветные картонки плацкарт, приятные даже наощупь! Как много заключали они в себе, как много обещали! Анька держала их в руках и будто слышала голос отца:

– Представь, Анюша, что каждый день – это поездка по железной дороге. Сначала одна станция, потом другая… Станцуем, красивая?

– Станцуем, папа, станцуем!

Что за странное чувство радости – щекотной, покалывающей радости, которая заряжает энергией мышцы ног, так, что хочется прыгать? Что за странное чувство, взметающее душу на гребень стремительной волны – вверх!.. – и – ух!.. – вниз!.. – и снова вверх, до восторга, до визга, до перехвата дыхания? Откуда оно взялось – неужели из этих коричневатых картонок? Вот уж поистине волшебство… Хотя, при чем тут волшебство? Свобода – вот оно, правильное слово. Свобода!

Еще там, на вокзале, она намеренно громко выговорила это слово – не мысленно, про себя, не шепотком, а полным звуком обычного своего голоса, выговорила, чтобы проверить его на слух, как картонки – наощупь. Выговорила его раз, и другой, и третий, потому что хотела убедиться: не показалось ли, нет ли тут ошибки? И оно не подвело, каждый раз отзываясь все той же чудесной радостью, от которой, однажды узнав ее, не может отказаться ни один человек. Свобода!

Станцуем, красивая?

Что и говорить, станций на долгом рельсовом пути из варяг в греки было более чем достаточно. Три дня и две ночи – восхитительно длинная дорога! Стук колес, легкое покачивание полки под боком, пола под ногами. Убаюкивает?.. – что ж, спи себе на здоровье, и неважно, день на земле или ночь; никто не упрекнет, не поднимет, не заверещит над ухом казарменным будильником будней. Бодрит?.. – что ж, бодрствуй; хорошо сидеть у окна в спящем вагоне, глядя на проносящиеся мимо огоньки ночи; как летние светляки, слетаются они к твоему взгляду. В черной непроницаемой тьме видно лишь твое отражение в оконном стекле; длинным нескончаемым отпечатком ложится оно на эту многокилометровую ночь, на просторные простыни сонных полей, на темные пятна перелесков, на облачный край неба. «Ночь, ночь, ночь…» – шепчут колеса.