Титус Попович - Жажда

— Да, да, Поцоку, — повторил Глигор, — добром говорю — послушай моего совета. Как отец, говорю.

— Ты что, Глигор, ножа захотел?

— Отстань лучше, — хмуро проговорил Глигор.

— Хорошо, — процедил сквозь зубы Поцоку, — теперь послушай и ты меня. Убирайся подобру-поздорову и ложись спать. А не то после танцев опомнишься с ножом между ребер.

— Да уйди ты от меня, а то нос оторву, дурачок! Уйди, милый, сделай, как я говорю!

Поцоку повернулся к Глигору спиной и ушел, но вскоре собрал в сторонке всех своих приятелей, и они, тесно сдвинув головы, о чем-то зашептались.

Мария ходила среди танцующих и спрашивала, не видел ли кто Эзекиила. Но никто не знал, где он. Несколько человек ей сказали, что Эзекиил будто бы еще три дня назад ушел из села, но куда — неизвестно.

Пику оставил Спинанциу с женщинами, сказав, что не имеет ничего против, если адвокат потанцует еще с его дочерью. Риго, правда, плясать больше не хочется, но с адвокатом станцует, чтобы доставить ему удовольствие.

Пику зашел в корчму и, заметив там Кордиша, знаком пригласил его в комнату для «господ».

Здесь было еще пусто и прохладно.

— Я не пойду против села, — заявил Кордиш, не дожидаясь начала разговора.

Пику уставился на него злыми глазами.

— Струсил? И на манифестацию вчера не пришел…

— Меня бабы избили, и я лежал.

— Слышал. А где живет теперь директор? — неожиданно спросил Пику, схватив Кордиша железными пальцами за рукав.

— Не знаю. Какое мне дело до того, где он живет?

— Я слышал, что у старой Фогмегойи вместе с Арделяну и жидом…

— Может, и так.

Пику засмеялся.

— Ты, учителишка, я вижу, дурак, да и трус вдобавок…

— Как ты смеешь? — закричал Кордиш, посинев от ярости. — Так мне и надо, нечего было связываться с вами…

— Заткнись и слушай меня! Ты сейчас же пойдешь к директорше и узнаешь, правда ли, что Теодореску живет у механика, а потом придешь и скажешь мне.

— Да кто ты такой, чтобы мне приказывать, Пику? Что нос задираешь? Вы только посмотрите на него…

— Молчать. Господин капитан приказал тебе идти.

Кордиш растерянно поскреб лоб.

— Прошу тебя разговаривать со мной вежливо, — вяло и неуверенно проговорил он.

— Хорошо, господин учитель, сделайте милость — сходите. Очень прошу вас.

— Это другое дело… Ты неплохой человек, Пику, но слишком возомнил о себе. Но что именно хочет господин капитан? Я пойду… сейчас же…

Чтобы избавиться от Глигора и Поцоку, Мария перешла через улицу и присела на скамейку перед домом Клоамбеша. Девушка устала, музыка и пыль раздражали ее. Еще недавно, когда жив был Петре, Мария с нетерпением ждала воскресенья, чтобы потанцевать с ним. Украдкой улизнув из дома, она с замирающим сердцем пробиралась по высохшему руслу протоки. К радости примешивался страх: а вдруг кто-нибудь расскажет отцу, что она была на хоре. Теперь ее самое удивляло, какими чужими и ненужными стали для нее эти танцы. Ей хотелось побыть одной в поле, на ветру, снять сапожки и походить босиком по траве… Потом лечь на спину на берегу Теуза и смотреть на озаренные предзакатным солнцем облака. Марии показалось, что она слышит низкий голос директора, что-то нежное и теплое залило ее сердце, и она смутилась своего чувства. У нее мелькнула мысль, что если бы Теодореску позвал вдруг ее за собой, как когда-то Петре, то она, не оглянувшись, пошла бы с ним. Бедняжка, калека, а такой хороший! Если бы не война, уговорила бы отца и теперь была бы уже учительницей…

Эзекиила нигде не было, это почти радовало Марию. Без него ей было не так страшно.

— Почему не дозволяешь говорить, что ты полюбилась мне и я женюсь на тебе? — послышался вдруг над ней умоляющий голос Глигора. — Неужто я тебе так противен?

— На мне нельзя жениться, Глигор, — тихо сказала Мария.

— А почему же? Не могу я иначе, Мария. Сгорю без тебя…

Глигор осторожно присел на другом конце скамейки и сжал коленями огромные руки.

— Мне от твоего отца ничего не надо. Завтра или послезавтра получу землю. Работник я хороший… и не урод… парень сильный, здоровый. Тебе будет хорошо со мной, голодать не будешь, и бить не стану. Я знаю, что…

Глигор поперхнулся и покраснел как рак.

— Что ты знаешь? — прошептала Мария.

— Знаю, что… ты любила… да простит его бог.

Глигор повернул к девушке свое большое круглое лицо.

— Что поделаешь, ежели его убили… я и с отцом твоим говорил. Он сказал…

— Что он сказал?

— Сказал — хорошо, мол. Говорит, что не гнушается мной.