Титус Попович - Жажда

Заметив Флорицу, Аурелия Клоамбеш завопила во весь голос:

— Это Митру Моц, бешеный пес, подучил всех, да ослепит его бог на оба глаза. Вот взяли мы его с этой оборванкой к себе из милости, а он в благодарность ударил Клоамбеша между ног сапогом, ни на что больше муж не годится.

— А твой Клоамбеш уж больно хорош, ничего не скажешь, хорош, — перебила ее молодая бабенка.

— Тише, бабы, Флорица здесь, — остановила их третья.

— Ну и пусть ее! Я и в глаза могу сказать, — не унималась Аурелия. — Покарай их бог вместе с детьми и всеми родичами!

Флорица поставила ведра, растолкала женщин, удивленных поведением этой обычно робкой тихони, и подошла вплотную к жене Клоамбеша. Аурелия покраснела от ярости и уперлась руками в широкие бедра.

— Заруби себе на носу, что муженек твой здесь не хозяин. Против закона пошел… уже отличился с Софроном, не миновать ему каторги, а ты опять приползешь к нам и на коленях будешь просить о милости. Стыда у вас нет!

— Когда это я вставала перед вами на колени? — спокойно спросила Флорица. — И помни, тетка Аурелия, к Митру лучше не привязывайся.

Ободренная слезами, которые она заметила в глазах Флорицы, Аурелия откинула назад голову, чтобы лучше было слышно, и затараторила:

— Ты бы лучше глотку заткнула, после того как хлеб наш жрала. Клоамбеша избили. Иошку моего расстреляли ваши русские, а ты молчи, шлюха.

По толпе женщин прошел ропот, потом все стихло, стало слышно, как льется из колонки вода.

Флорица побелела, но не вымолвила ни слова.

Обрадованная возможностью отомстить за мужа, Аурелия продолжала вопить:

— Да и вокруг Клоамбеша увивалась, только что юбку не задирала, девка гулящая.

Неожиданно Флорица схватила полное до краев ведро и выплеснула его прямо в лицо Аурелии.

— Вот тебе. Очухайся, а то невесть что городишь. Клоамбеш, видать, и в самом деле ни на что не гож, ежели ты такая бешеная.

Ослепленная яростью, Аурелия кинулась на обидчицу, но Флорица отвесила ей звонкую пощечину и оттолкнула. Поскользнувшись, Аурелия шлепнулась прямо в грязь и, несмотря на все усилия, никак не могла подняться. Женщины засмеялись.

— И смотри, Митру не трогай, — продолжала Флорица, шагнув с поднятым кулаком к Аурелии. — Митру стоит за село, ради него старается. Ты сама шлюха и бесстыдница, потому что лжешь на каждом шагу. А ежели посмеешь проклинать меня, я вырву тебе все волосы и оставлю голенькой, как яичко. Слышала?

Флорица наполнила ведра и, искоса поглядывая на Аурелию, которой все еще не удалось подняться на ноги, медленно пошла домой. Удивленная улыбка не сходила с ее тонких бледных губ.

— Вот чему учит ее муженек, — покачала головой старая Роза.

— Да боятся ли они бога, эти большевики? — перекрестилась другая старуха. — Вы слышали, бабы, как проклинал их священник в святом и чистейшем алтаре, а они не провалились сквозь землю после этого…

— А землю мы все равно получим, слышишь, Аурелия? — крикнула, обернувшись, Флорица. — Нигде не писано, что вы одни должны жить.

— Так оно и есть, — поддержал ее чей-то голос.

Аурелия с трудом поднялась с земли. На левой щеке расползалось красное, как огонь, пятно. Качаясь, словно пьяная, она подняла ведро и побрела к дому. За ней текла тонкая струйка воды.

Гэврилэ проснулся, как всегда, часов в шесть утра. Он был весь в поту, кости ломило. Жена давно уже хлопотала на кухне, сыновья — на работе. Со двора доносилось кудахтанье кур, сердитое кукареканье молодого петуха, тихое похрапывание лошадей у колодца, скрип проезжавшего по улице воза. Нынче все это почему-то тревожило Гэврилэ. Он лежал на спине с закрытыми глазами и отчетливо слышал, как быстро колотится сердце. Удары его отдавались даже в кончиках пальцев. Мысль о том, что сегодня он позволит себе понежиться вволю, рассеяла тревогу и даже вызвала улыбку. Минут через пятнадцать пришла испуганная жена, посмотреть, что случилось, и, найдя Гэврилэ спящим, принялась трясти его за плечо.

— Ты встанешь сегодня, Гэврилэ? — удивленно зачастила она.

— Нет. Сердце болит. Уходи, — приказал старик и отвернулся к стене.

Испуганная старуха выбежала во двор, где яркое солнце ослепило ее, и, подозвав старшего сына Иосифа — мешковатого, плешивого и рассудительного человека лет тридцати двух, сообщила ему, что отцу очень плохо. Трое других сыновей — Давид, Иона и Адам, которые с трудом удерживали у корыта разъяренного рыжего быка, услышав про болезнь отца, растерялись и на мгновение выпустили веревку из рук. Бык рванулся и ударил рогами в корыто, окатив братьев водой, потом отбежал в сторону и с грозным ревом принялся трясти большой головой, стараясь освободиться от кольца в ноздрях.