Титус Попович - Жажда

— Да, дорогие, теперь будет по-справедливому. Такие наступили времена. Бедняки в почете, так и знайте! Всем будет хорошо. Где же тут справедливость, когда одному принадлежит все, а другому ничего? Не так ли, тетушка Валерия?

— Так, Милли, так, дорогая, — ответила Лэпойя — маленькая, сгорбленная, высохшая, как доска, старушка. — Вот возьми, Милли, я принесла вам несколько утиных яиц…

И старуха стала совать в руки Эмилии камышовую корзинку, на дне которой лежало с пяток утиных яиц.

— Возьми яйца. Большую милость оказал нам господин директор, да помогут ему небесные силы.

— Не надо, тетушка Валерия, не надо. Нам своего хватит. Ведь знаешь, что мы не берем.

— От души дарю, от сердца, деточка… Пусть накажет меня бог, ежели вру…

Но Эмилия отстранила старуху и двинулась дальше, надеясь проникнуть в класс. Не успела она отойти, как в дверях показалась голова Анны.

— А, Лэпойя, что ты там принесла?

— Да вот яичек утиных на яишенку, но госпожа…

— Положи их у печки, да не разбей. Корзинку я тебе потом отдам… Зайди, Лэпойя, выпьем по стаканчику цуйки, что-то живот болит…

Люди хотели пропустить Эмилию, но в лицо ей ударило таким острым запахом пота и такой духотой, что она, покачав головой, осталась снаружи среди крестьян. Ей хотелось видеть Джеордже, слышать, что он говорит, следить за его лицом, а когда их взгляды встретятся, счастливо ему улыбнуться.

Почти всю ночь Джеордже проговорил с Арделяну, и, поджидая его, Эмилия чувствовала себя очень молодой, возможно впервые — значительно моложе мужа. То, что делал Джеордже, было плодом его мучительных раздумий, на которые был способен лишь он один, а другие слишком эгоистичны и мелки, чтобы чувствовать себя ответственными за судьбы крестьян. Эмилия слегка задремала, но услышала, когда пришел Джеордже. Она лежала вытянувшись, с зажмуренными глазами, потом протянула руку и осторожно погладила мужа по лицу. Они долго лежали молча.

— Надо будет написать Дану, — наконец заговорил Джеордже. — Пусть приедет на несколько дней. Мы даже не успели как следует с ним поговорить. У нас уже взрослый сын. И Андрея хотелось бы повидать. Должно быть…

— Тсс, — тихо остановила его Эмилия.

Она смутно ощущала что-то среднее между нежностью и недовольством. Потом подумала, что должна чем-то расплачиваться за эти годы, — и платит за них возрастом их ребенка.

Когда Джеордже уснул, Эмилия еще долго гладила его по лицу. Теперь в ярком солнечном свете все эти ночи казались ей чем-то драгоценным, словно они преобразили ее, сделали отличной от других людей. В классе вдруг задвигались, зашумели, затопали ногами.

— Что там? В чем дело? — забеспокоились толпившиеся во дворе крестьяне.

— Митру Моца выбрали председателем комиссии.

— Правильно! — закричали в толпе. — Человек честный, за дело горячо возьмется.

— Тише вы, Митру Моц говорить будет!

— Держись, Митру, ведь не привык.

Неестественно тонкий от волнения голос Митру ясно раздавался во дворе.

— С божьей помощью все бывшие солдаты и вдовы героев получат землю.

— А мы? — крикнул тогда торчавший на плетне сельский свинопас Пуцу.

Это был худой как скелет, смуглый цыган в старой зеленой шляпе, подаренной писарем, подпоясанный кнутом, за который был заткнут рожок. Пуцу получил землю еще после первой войны, по вскоре пропил ее.

— А мы? — с горечью повторил свинопас, качаясь вместе с плетнем.

— На что тебе земля? — напустились на цыгана сразу несколько крестьян. — Все равно продашь и пропьешь. Ты что, тоже побывал под Сталинградом?

— А кто за твоими свиньями смотрел? А? — рассердился Пуцу. — Под Сталинград ходил Гитлер, а не добрые люди. Вот оно!

— Я слышала, что получат все бедняки, а не только те, кто побывал на фронте, — успокоила его Эмилия.

— Спасибо, госпожа, не забудьте обо мне, а то эти думают, что если я цыган, то можно и поиздеваться.

В другом конце двора, на лестнице, ведущей на чердак амбара, восседала Катица Цурику, окруженная плотным кольцом слушателей. Ее почитали за изысканный язык и за то, что она выписывала газету. Катица говорила как можно громче, то и дело вытирая широкое лицо кончиком платка.

— Да, дорогие односельчане! Пришло наше время, как говорится в стихотворении. Мы хотим земли. Правительство господина доктора, слышите — доктора Петру Гроза наделяет нас землей. Выходит, понапрасну хулили демократов господа и богатеи. Демократы — это коммунисты, и они стоят за народ.