Титус Попович - Жажда

Глигор и Павел отправились в церковь, а Джеордже, Арделяну и Митру — в школу. Митру явно был чем-то недоволен, и Джеордже с интересом подумал, что могло произойти между ним и Арделяну этой ночью. Его радовало, что Арделяну приехал в село — он умеет лучше разбираться в практических вопросах, которые порой ускользали от Джеордже. Вот, к примеру, мысль о посещении церкви казалась Джеордже необыкновенно удачной, но ему она никогда бы не пришла в голову. Коммунисты должны постепенно, не ущемляя ничьих чувств и убеждений, завоевывать уважение села, пока не станут его сердцем.

Эмилия многозначительно промолчала, узнав, что Джеордже хочет дать Митру костюм. Она вынула из шкафа сильно побитый молью черный пиджак в полоску, брюки, жилетку и разложила все на кровати, бросив при этом презрительный взгляд на Митру, который смущенно разглядывал вещи.

— Думаю, они будут тебе впору, — сказал Джеордже, — ведь мы почти одинаковые…

— Что вы, — возразил Митру, — вы знаете больше грамоты.

Все расхохотались, кроме Суслэнеску, который смущенно молчал, не решаясь притронуться к своей чашке кофе (на поверхности образовалась пенка, и его тошнило). Кроме того, он обещал Кордишу прийти в церковь послушать его пение. Ему хотелось увидеть народ за молитвой, понять, что такое деревенский мистицизм. Кроме того, Суслэнеску всю ночь, дрожа от холода, с ужасом думал о предстоящем разговоре. Оставаться у Теодореску он больше не хотел и не представлял себе, как сказать об этом Эмилии, которая была с ним так любезна. Вместе с тем его раздражало, что он думает о таком пустяке, ведь в конце концов Теодореску должны быть довольны, что отделаются наконец от непрошеного гостя, с которого не брали ни гроша за жилье и питание. Суслэнеску был полон решимости рассчитаться за все, но не знал, как это сделать.

Митру отправился в глубь двора, переодеться. Обратно он вернулся, ступая неуверенно и неуклюже, словно костюм был из жести.

— Жаль, что не захватил ботинок, — пробормотал он, глядя на свои босые ноги. — Как я дойду до дому в таком виде?

— Как пришел, — ответил Арделяну.

Анна вся кипела от злости в своем углу. Вот как разбазаривает зятек свои лучшие вещи. Старуха ворчала, ерзала на табурете, покашливала, надеясь, что кто-нибудь спросит, что с ней, и она сможет бросить несколько слов, которые они не забудут всю жизнь.

Митру ушел первым. Суслэнеску с Эмилией направились к церкви. Суслэнеску пытался завязать разговор, но так робел, что готов был сбежать и с досады грубо выругаться. «Когда я избавлюсь наконец от них, — думал он. — У Кордиша все будет проще. Конечно, питаться придется похуже, зато будем пить, а пьяному — море по колено. Не хватало мне еще заболеть желудком в этой дыре».

Эмилия выглядела очень привлекательной в голубом платье с белым воротником и манжетами.

«Все равно лучше уехать, — думал, любуясь ею, Суслэнеску. Недоставало мне еще повторить здесь историю с Мими Велчяну. И в этом не будет ничего удивительного. Человек я молодой и не лишен потребностей. — Внезапно он почувствовал себя очень счастливым: — Я размышляю просто, по-человечески, и проблемы, стоящие передо мной, предельно человечны и просты!»

Суслэнеску осмелел и слегка, как бы невзначай, прижался к упругому плечу Эмилии. «Какие чудесные у нее глаза, карие, как у лани, и ни одной морщинки… Интересно, изменяла ли она Теодореску во время войны? Что будет, если он узнает? Ужасно, когда женщина, которая всем своим существом тянется к жизни, живет с таким странным, непонятным человеком».

— Господин Теодореску исключительный человек, — многозначительно сказал Суслэнеску. — Я так счастлив, что познакомился с ним.

Эмилия признательно посмотрела на него и слегка пожала ему руку.

— Он много пережил и никогда не говорит об этом. Вам он ничего не рассказывал?

— Нет, госпожа, и я очень сожалею… Я бы вам все передал.

Толпившиеся перед церковью парни и девушки посторонились, пропустив их вперед.

«Почему она так побледнела?» — подумал Суслэнеску.

— Пройдите вон с той стороны, — сказала ему Эмилия, — а мое место на женской половине.

В церкви в лицо Суслэнеску ударил острый запах потной толпы и дешевого ладана, голубоватые, едкие клубы которого плавали в воздухе. Кордиш заметил его и, не переставая петь, махнул рукой, приглашая на клирос, где, кроме него, гнусавило несколько древних старцев, которые с достоинством поклонились и подвинулись, освобождая ему место.