Якуб Малецкий - Дрожь

Она не облысела. По несколько раз на дню зажимала двумя пальцами тонкую прядь волос и осторожно тянула. Вспоминала тот день, когда играла в войнушку с тетей Пызяк, а в тумбочке взорвалась граната. Лежать в огне и вдыхать запах собственного горящего тела – даже это не могло сравниться с тем, что она чувствовала, проверяя, не останутся ли волосы в руке.

В больнице ей все время снился один и тот же сон. Виктор был жив. Он ходил по квартире и повторял, что не верит, что это невозможно. Подхватывал ее, и они танцевальным шагом следовали через гостиную в кухню. Ее смех будто раззадоривал его. Он кружился, выгибался и подскакивал. Под конец обнимал ее, и они в тишине медленно покачивались, переступая с ноги на ногу. Вокруг них вились обрывки непонятно чего, а в голове звучал гул реки, складывавшийся из голосов других пациентов. Тогда она пробуждалась, тяжело переворачивалась на другой бок и тут же засыпала. Видела, как он ходит по квартире, а потом они начинали танцевать…

Домой вернулась меньше, чем через неделю. В зеркальном отражении в прихожей увидела посиневшую кожу, выступающие скулы и глаза напуганного зверя. Никогда в жизни она не предполагала, что может быть настолько больна, ведь раньше люди не лежали в больницах, не болели раком, раньше всего этого не было. Откуда оно взялось?

– Почему тебя здесь нет, Виктор, черт возьми, ты должен здесь и сейчас быть со мной, – простонало привидение в зеркале, но ответа не последовало.

Еда стоила денег. Лекарства стоили денег. Себек стоил денег.

Единственным выходом представлялась продажа голубого пожирателя сбережений. Вначале Эмилия обсудила идею с матерью, не имевшей, как можно было догадаться, совсем ничего против, однако то был несложный разговор. Теперь нужно было поставить в известность пана Витека.

– Пан Витек, мы можем поговорить? – спросила она однажды утром, открывая дверь «Фиата».

– Что-о-о? – охнул он.

– Нам надо поговорить.

– Сейчас, уже выхожу.

Он выполз из машины, сгорбленный, растрепанный. Растирал ладони.

– Пан Витек, простите, но мне придется продать машину. Надеюсь, вы не рассердитесь.

Он пару секунд переваривал услышанное. Потом поковырял языком в зубах. Наконец произнес:

– Ну что ж, не буду скрывать, это чуточку усложнит мне жизнь, но, в принципе, весна идет, как-нибудь переживу, наверно. Только где я найду такой прекрасный вид для утреннего пробуждения?

– Прекрасный? – Она обвела глазами двор: серые стены, потрескавшаяся штукатурка.

– Ну конечно. Ваше лицо за стеклом и это тихонькое тук-тук-тук. Словно в раю просыпаешься.

– Пан Витек, вы со мной флиртуете.

– Это правда, немного флиртую.

– Прекратите, пожалуйста.

– Прекращаю.

– Вот и хорошо. Еще раз простите. И удачи.

Пан Витек скривился в улыбке и положил руки на бедра. Когда она задним ходом выезжала со двора, в последний раз утрамбовывая шинами прорытые в земле колеи, услышала его крик:

– Эх, нигде мне не будет так хорошо, как в этом вашем экипаже!

В августе 1987 года Эмилия Лабендович возвращалась с Себастьяном от матери, думая об уборке подвала, ожидавшей ее следующим утром. Переходя через улицу, вспомнила, что забыла журнал. Новый «Пшекруй», купленный специально на воскресенье.

– Черт, – проворчала она.

– Что такое? – спросил Себастьян, поворачиваясь к ней. У него были глаза Виктора, а на лбу следы от угрей.

– Нет, ничего, – ответила она и в ту же секунду почувствовала первый укол.

Боль в боку, прямо над бедром. Нет, скорее в районе ребер. А точнее, грудной клетки. Хотя вообще-то ломило спину.

Боль постепенно пробиралась по телу. Точно что-то ползало под кожей, впиваясь зубами в разные места.

– Что такое? – переспросил Себастьян.

– Так больно, – простонала она, положив руку на бок. – Будто внутри что-то скручивается.

Медленно двинулись дальше. Боль поднималась все выше, почти добралась до шеи. Мышцы коченели. Не успели они дойти до Близной, как боль внезапно исчезла. Однако Эмилия чувствовала, что она вернется.

На столе лежал «Пшекруй», случайно оставленный Эмилией. На обложке юноша в летающем автомобиле, под ним лицо красавицы-модели и подпись: «С таким мужчиной витать в облаках».

Хелена взяла журнал, а пружины в отслужившем свой век диване заскрипели. Она задумчиво перелистывала страницы и размышляла, съесть на ужин бутерброд или творог с медом. После смерти Бронека готовить не хотелось, она не видела смысла в приготовлении еды только для себя.