Юрий Луговской - Черное солнце

С этими мыслями она стояла и смотрела на дом. Тоска, которая долго мучила ее, постепенно затихла, физические боли в груди, вызванные мыслями о своем горе, перестали ее мучить. Она была как будто под действием сильных транквилизаторов, хоть и не принимала никаких таблеток. Если вдруг боли возвращались, она вспоминала Катрин, тут же закрывала глаза и представляла себя Алисой в Зазеркалье. И после этого, что бы с ней ни происходило, все воспринималось спокойно, без эмоций.

— Пойдем к нам, Гульсум, Ибрагим приготовил отличный плов, — сказала соседка, положив Гульсум руки на плечи. — Пошли, пошли. Чего здесь стоять.

Гульсум грустно улыбнулась, кивнула и пошла вместе с Юлдуз в дом Ибрагима. Пловом пахло еще со двора. Гульсум с наслаждением вдохнула знакомый запах пряностей. Особенно она любила, когда в плов добавляли зру, это была ее любимая приправа.

Гульсум села за стол и огляделась. Все у соседей было по-прежнему. В их жизни ничего не изменилось. Дочь давно вышла замуж и жила в Дагестане, они иногда навещали ее, она к ним приезжала редко. Так же Ибрагим готовил плов, такая же обстановка была в комнате.

Гульсум съела целую тарелку, ей положили добавки, она съела еще, но от третьей порции отказалась.

— Ну, тогда чай, — сказала хозяйка и поставила на стол большой заварочный чайник, три пиалы, печенье собственного приготовления.

— Ты где сейчас живешь? — спросила она Гульсум.

— У Марьям в Гудермесе, — сказала Гульсум. Не рассказывать же им, что ей сняли комфортабельную квартиру и кто снял.

— Ну и как она, твоя красавица Марьям? — Ибрагим улыбнулся своим мыслям, видимо, вспомнил подругу Гульсум.

— Все хорошо, — кивнула Гульсум.

— Ты не хочешь идти домой… — начал было Ибрагим, но жена накрыла его руку своей.

— Живи у нас, девочка. Нам, старикам, будет радость, — сказала она.

Гульсум отрицательно помотала головой.

— Спасибо, но я не могу. Я в Гудермесе работу нашла, да и вообще, знаете, я отдам вам дом. Хотите — продайте его, хотите — живите. Правда, я говорю серьезно, это решение я приняла не сейчас.

— Продать дом? Ты что? Кому? — удивился Ибрагим. — Ты не сможешь этого сделать!

— Вы поможете мне, дядя Ибрагим.

Соседи посмотрели на Гульсум. Так все трое долго сидели в молчании. Но когда соседи поняли, что решение ее не спонтанно, что она его выстрадала, Ибрагим кивнул.

— Ну, конечно, раз ты этого хочешь. Нам с Юлдуз… Нас двое… Куда нам такой дом? Нам и своего много без детей и внуков, а приезжать — никто не приезжает.

— Ну вот и продайте. Вы наверняка знаете, как это сделать.

Ибрагим кивал головой, о чем-то раздумывая:

— Много за дом сейчас не дадут, ты знаешь, такие времена, хотя он простоял сто лет и простоит еще триста. Но сама понимаешь…

— Да, наверное… Деньги возьмите себе. Когда мне будет нужно, я попрошу у вас.

— Что значит — попрошу, деньги все будут твои.

— Ну хорошо, дядя Ибрагим, там разберемся. Я переночую у вас?

— Конечно, Гульсум, ты еще спрашиваешь. А сейчас куда ты собираешься? — в его голосе был испуг.

— Домой зайду. Надо взять кое-что. Кое-какие вещи.

Женщина разлила чай по пиалам. Они пили чай в тишине. Потом Гульсум еще раз поблагодарила соседей, вышла на двор и осторожно открыла калитку своего дома. Ибрагим и Юлдуз из раскрытого окна наблюдали за ней.

Сердце забилось чаще. Гульсум сразу прошла в свою комнату и села на свой диванчик, погладила подушку, которую сделала сама. Она увлекалась росписью по шелку и подушку сделала в технике горячего батика — наволочка была как картина, где на фоне яркого африканского пейзажа сидела и курила женщина в стиле Поля Гогена.

Гульсум встала и пересела за свой письменный стол. Открыла шкафчик, взяла альбом с фотографиями, быстро пролистала его, потом, вытаскивая одну фотографию за другой — ее детство, родители, она с одноклассниками, перед поступлением в МГУ, она в университете, — взяла и не спеша разорвала каждую на мелкие кусочки. Нашла во втором шкафчике свою заначку — двести долларов — и переложила в кошелек. Самое лучшее было бы — сжечь дом, но она не будет этого делать из-за соседей. Может быть, он пригодится им, а скорее всего пригодятся деньги, вырученные от его продажи. Ну и хорошо.

Гульсум не пошла ни в комнату родителей, ни на кухню. Она открыла шкаф, бросила в сумку несколько платьев для Москвы, короткую джинсовую юбочку, вельветовые джинсы, которые купила совсем недавно, светло-бежевого цвета, по новой моде, на бедрах. Здесь, в Чечне, такие носить нельзя, чуть ли не наполовину открыт зад, а в Москве они будут смотреться в самый раз. Положила в сумку нижнее белье, чтобы не покупать в Гудермесе. Не оглядываясь даже на стены, вышла в коридор, про себя попрощалась с домом, помня, что она Алиса и ее ждет Королева, и закрыла дверь на ключ.