Юрий Луговской - Черное солнце

Они провели вчетвером всю ночь. На ковре, на кровати, на веранде, на диване. Саша по очереди ласкал всех трех, потом они ласкали его, потом все перемешались. Они стонали от удовольствия, пили друг из друга любовь и не могли напиться. Что это, почему я не могу кончить, думал Саша? Но, с другой стороны, это и хорошо, девочки счастливы, они в экстазе, как и я. Никогда не думал, что можно кончать не кончая. Вот он, настоящий тантрический секс. Спасибо, Иржи, я тебя не забуду.

Он проснулся от ярких лучей солнца и долго не мог понять, что видит перед собой. Или он еще спит? Нет, это не сон. Это чья-то нога. Но явно не его. Потому что она перед его лицом, а он не йог и совсем ее не чувствует. Он провел по ноге рукой до ягодиц. Он все вспомнил. Судя по размерам и упругости, это попа Ани. Он попытался встать, но услышал стон — он попал ногой кому-то в лицо. Машка. Он привстал на коленях, поцеловал ее, она открыла глаза и улыбнулась.

Саша осторожно встал с кровати, посмотрел на спящих обнаженных девушек, полюбовался ими, пошел в душ. Открыл холодную воду, потом горячую. Потом опять холодную и ощутил острый приступ головной боли. И вдруг ему стало так плохо, так резко у него испортилось настроение, что он не захотел видеть никого, ему захотелось провалиться куда-нибудь глубоко под землю, чтобы его никто не видел. Он прошел на веранду, надел халат и спустился вниз, на кухню.

Саша даже растерялся. Депрессия накатила на него, как какое-то стихийное бедствие. Никогда еще не было так скверно. Причем не столько физически, хотя жутко болела голова и тошнило, а было скверно именно душевно. Как будто его кто-то долго бил по морде, издевался над ним, унижал. Такое было ощущение. Вот он, радостный кокаинчик, а Иржи говорил: похмелья не будет. А тут еще граппа, да и вино. Да еще шампанское. Нет, надо с этим кончать. С кокаином точно.

На столе зазвонил мобильник. Боже, это еще кто? Ринато, что ли? Неужели сегодня опять идти в клуб? Он взял трубку и, расположившись за столом, нажал кнопку приема.

— Шурик, привет, это я, — услышал он знакомый, какой-то родной голос, но долго не мог понять, с кем говорит.

— Да, я слушаю, но кто я, извините. Я вас не узнал.

— Эх, сказал бы я тебе, да некогда, свинья.

А, понятно, Пашка.

— Пашка, привет, извини, что никак не позвоню.

— Димка пропал в Чечне. Говорят, похитили, — сказал Паша, слова его отдавались эхом.

— Что? Куда? Как похитили? Кто?

— Ладно, ты там не очень дергайся, все равно ничего сделать не можешь, но сказать я тебе был должен. Будут новости — сообщу. — Связь прервалась. Саша стоял с трубкой, прижатой к ушам минут пятнадцать, тупо глядя перед собой и соображая, что произошло. В таком виде его и застала Аня. Она была в том же халате, что и вечером, вид заспанный, а взгляд мутный и поникший. Но когда она увидела Сашино выражение лица, она сразу забыла о своих душевных и физических страданиях, которые испытывала не меньше, чем Саша.

— Что-то случилось, Шурик?

— Случилось, — он бросил телефон на пол и опустил голову на руки.

Гульсум остановилась перед домом. Все как всегда: та же калитка, тот же дворик. На окнах те же занавески. Но входить не хочется. Жить она здесь не будет, это она решила твердо. Но дом любила по-прежнему и поэтому чувствовала заранее вину перед ним за то, что вскоре продаст его. Во что его превратят новые жильцы? В военный штаб, притон? Даже если здесь будут жить хорошие миролюбивые люди, ее соотечественники, это ее нисколько не утешит: любимый когда-то дом все равно будет не ее. Но оставить его себе — значит оставить рану на сердце. А вылечить ее можно только радикальной операцией, на которую давно решилась Гульсум и в которой ей любезно помогали посторонние, чужие люди.

Возможно, они рассчитывали из нее сделать камикадзе, думала Гульсум. Ей, правда, они этого не говорили. Но эта роль ее совершенно не пугала. От этой мысли Гульсум даже испытывала некоторое облегчение. У нее не будет никаких проблем, она сделает свое дело — лишит жизни множество людей, которые имеют, пусть самое косвенное, отношение к тому, что случилось с ней, — об этом она старалась глубоко не задумываться. А потом, возможно, она сама прекратит это бессмысленное существование, которое продолжается последнее время с тех пор, как она вернулась на родину.

Что будет делать после того, как совершит террористический акт, она представляла с трудом. Пойдет в ряды боевиков? Будет продолжать совершать спецоперации до тех пор, пока ее наконец не убьют? Или решит начать новую жизнь и скроется от своих новых работодателей? Но вряд ли они ей это позволят. Выходило, что смерть — это лучшее логическое завершение ее теперешней жизни. И в смерти нет абсолютно ничего страшного.