Александр Сегень - Эолова Арфа

— Это не «Иди и смотри!», а «Сиди и не смотри!».

— Ёл! — взвился злой Климов на циничного Незримова. — Тебе-то не стыдно? Ты же знаешь, что у меня название было «Убей Гитлера!».

— Еще хуже, — поморщился потомок богов. — Но не в названии, Элем, дело. Фильм твой бьет по нервам. Он словно хватает человека за волосы и тащит: иди, гад, смотри, сволочь! И это ты, такой тонкий и гениальный в «Добро пожаловать»! Прости, но я тебя не узнаю. Особенно после «Агонии». Где тоже все было на дешевом надрыве.

И после таких слов хотеть благосклонности со стороны нового председателя Союза кинематографистов? Но Климов, обласканный за «Иди и смотри!» призами и откликами, оказался великодушен, как камергер из стихов Алексея Константиновича Толстого: вонзил кинжал убийца нечестивый в грудь Деларю, тот, шляпу сняв, сказал ему учтиво: благодарю! Что сказал Климов, когда заговорили о замысле Незримова?

— Да пусть катится ко всем чертям в эту Испанию и снимает там. Глядишь, быки его забодают.

О том, что фильм будет про тавромахию, в киношном мире уже знали.

Великодушный Элем, вместо того чтобы отомстить правдоопасному Эолу, со своей стороны оказал ему помощь. И на волне счастливых стечений обстоятельств тем же летом непобедимая армада Эола и его Арфы двинулась в Мадрид.

В самолете вспоминали Толика. В этом году он получил паспорт — Анатолий Владиславович Богатырев. На дне рождения Марта не выдержала и посетовала, мол, остался бы с нами, полетел бы тоже...

— Какая Испания! О чем вы говорите? Я испанского ни бум-бум. Моя родина — Советский Союз. Да и отца не брошу. И к тому же снова начал на коньки вставать. Нет, братцы, спокойно поезжайте. Обо мне не думайте, у меня все тип-топ.

Вспоминая о нем в самолете, Незримов сказал:

— С одной стороны, дурак, а с другой — молодец, уважаю! И вообще наш Толик славный малый. Каких мало.

Можно себе представить, как радовался Дубинин, со своим штатом переселяясь из Мадрида в Вашингтон, и не потому, что Америка страна чудес, а Испания страна хамона, корриды и фламенко. К моменту появления в Мадриде нового атташе по культуре и ее прославленного мужа вся дипломатическая миссия СССР теснилась в здании консульства, а служащие проживали там-сям на съемных квартирах, оплачиваемых МИДом. Это вам, товарищи, не вилла Абамелек!

Зато они прочно вместе, и вот уже пятый год продолжается их счастливый ренессанс, не кончается медовый месяц, наступивший после повторного заключения брака. И не надо нам Италии, пусть там Тарковский обосновался, мы будем работать на испанской почве.

Бедняга Андрей уже умирал в Париже. Он и раньше, бывало, всегда покашливал — последствие перенесенного в детстве туберкулеза, — а в прошлом году кашель усилился, стала скакать температура. Он снимал в Швеции «Жертвоприношение», за «Ностальгию» мечтал получить все, включая Оскара, в Каннах ему отвалили всего лишь приз за лучшую режиссуру, премию ФИПРЕССИ и приз экуменического жюри, а не Золотую пальмовую ветвь и не Гран-при, на что он зверски досадовал. Так сильно, что этим лишь ускорил процесс. Шведские врачи огласили приговор: рак легких. Его добрым предсмертным ангелом стала Марина Влади, она оплачивала дорогостоящее лечение, поселила Андрея с Ларисой в своей парижской квартире, а ее послевысоцкий муж профессор Леон Шварценберг сделался лечащим врачом Тарковского. Надо было бы навестить беднягу негра, но куда там! — вихрь мадридской жизни подчинил себе бога всех ветров и вихрей.

Теперь они вместе ходили и на корриду, и на фламенко, точнее, Лас-Вентас Марта согласилась посетить лишь пару раз, зато в таблао Вийя Роза тащила мужа постоянно. Наталия Лобас по-прежнему блистала там среди других, не менее великолепных танцоров. А вот в Лас-Вентасе равных Пакирри не наблюдалось, о чем Саша непременно с грустью повторял всякий раз, когда они вдвоем с Эолом ходили на очередную тавромахию. Эту грусть Незримов стал все чаще подмечать в своем верном оруженосце и однажды спросил напрямик:

— Санчо, скажи на милость, какая мысль тебя гложет постоянно?

— Гложет? Да, гложет. Хорошее русское выражение. Эль пенсамьенте ме рроэ. Меня гложет мысль о том... Ты не поверишь!

— Говори, а там посмотрим.

— Что мои родители напрасно воевали против Франко. Напрасно погибли в борьбе за ту свободу, о которой мечтали.

— Что-что?! Верить ли мне ушам?

— Да, Ёлкин. Поначалу, когда я поселился на родине предков, я как ошалелый восторгался всем подряд. Мне даже не мешало бедственное материальное положение, в котором я поначалу оказался. Из него я выкрутился, как видишь, процветаю. Счастлив в семье. Казалось бы, что мне ворчать? Но я не могу не видеть, как испанцы на глазах портятся. И особенно в культуре. Какое-то болезненное распутство. Ну что мне тебе говорить, ты же видел Альмодовара и остальных ему подобных.