Александр Сегень - Эолова Арфа

— У нас вон Марья Федоровна главнокомандующий. Я тут так только, писарь.

— Как двигается диссертация?

— К стадии завершения.

— Умница ты моя! Вот это, я понимаю, боевой настрой! Ну, дай, дай еще поцелую!

Тем временем в детском доме Муравьева беседует с девятилетней Ликой Тестовской, вечно грустной девочкой, о том, что на жизнь надо смотреть веселее, потому что жизнь сама по себе счастье, сколько детей вообще по разным причинам не рождаются, или умирают в раннем возрасте, или болеют, а у Лики здоровье хорошее и талантами Бог не обидел...

Быстряковы сидят в речном кораблике, плывущем по Сене, смотрят во все глаза на проплывающие мимо ярко освещенные здания. Выплывает остров Сите, собор Парижской Богоматери.

— Вон он! Нотр-Дам де Пари! Красотища какая! Танюша!

— Да, красиво.

— А ты говорила: «Ну его, этот Париж!»

— Ты сам знаешь, почему я так говорила. — Татьяна долго смотрит на красоты Парижа, проплывающие вдоль борта кораблика. — Красиво. А что толку...

Кораблик снимали на Москве-реке, а виды французской столицы умело наложили, скомбинировав съемку.

Номер гостиницы. Ночь. Быстряковы лежат под одеялом, на столике горит в стеклянном шаре свеча. Олег счастлив.

— Ты, я, Париж... Мы с тобой когда-то могли лишь мечтать об этом. — Он встает, надевает халат, подходит к окну, отдергивает штору. В окно вдалеке видна Эйфелева башня. — Мы в номере с видом на тур д’Эйфель! За это нужно немедленно выпить!

— Говорят, сейчас есть такие окна, в которых можно какой хочешь вид сделать, — без воодушевления говорит Татьяна. — Хоп — Эйфелева башня, хоп — статуя Свободы, хоп — Кремль.

Быстряков откупоривает бутылку, наливает в бокалы вино:

— Шато Марго. Хемингуэй так любил его, что внучку назвал Марго. Я нарочно прикупил для этой ночи.

— Небось, дорогое. Олег, ведь тебе уже сорок три года, а все в игрушки играешь. Дачки, тачки, Парижики, романтические ночи, Шато Марго... Если бы мы сразу после свадьбы завели ребенка, ему бы уже было четырнадцать лет.

— Тебе охота сейчас об этом говорить?

— А ты хочешь, чтобы я пела по-французски?

Поет:

— О, Шанз-Элизе! О, Шанз-Элизе!..

— А что, разве плохо? О солей, э су ля плюи, а миди э а минюи...

— Не плохо. И я бы с удовольствием распевала какие угодно песенки, если бы сейчас у меня под боком лежал наш сынок или дочка. Но нашим сынком стал твой БМВ металлик.

— Скажешь тоже!

— А что, нет? Противно смотреть, как ты с ним сюсюкаешь, гладишь его, воркуешь с ним. Только что попку ему не подтираешь.

— Зануда же ты, Носова!

— Я не Носова, я пока еще Быстрякова.

— Пока еще? Ну-ну. А знаешь что, айда на улицу? Помнишь, мы мечтали, как будем ночи напролет гулять по ночному Парижу?

— Не хочу. Спать хочу.

— Тогда я пойду один.

— Иди. Да не забудь там подцепить какую-нибудь парижаночку.

— Постараюсь.

— Ты же у нас такой неотразимый!

...Быстряков едет на своем БМВ по Москве.

— Только ты у меня остался дружок настоящий. Только ты меня понимаешь и любишь. Никогда не подведешь, заводишься с полоборота. Да, мой хороший! Везешь меня плавненько, и внутри у тебя уютненько, не то что дома. — Он целует руль. — Попку!.. Захочу — и попку буду тебе подтирать! И никто мне не запретит. Вот так!

Белоснежная пена крупным планом. Быстряков и Леночка сидят друг напротив друга в просторной ванне, в белоснежных хлопьях пены. На роль Леночки взяли Лену Кореневу, такую очаровательную в «Вас вызывает Таймыр», а недавно сыгравшую главную роль в «Романсе о влюбленных» у Андрона Михалкова-Кончаловского.

— Олежек, тебе хорошо со мной?

— Очень.

— А можно мне тебя спросить?

— Спроси.

— А вот вы с женой сколько лет вместе живете?

— Больше десяти.

— А почему у вас детей нету?

— Больная тема.

— Прости! Я дура, что спрашиваю. И чего я, в самом деле?..

— Да ладно, ничего страшного. Детей у нас не может быть, Леночка. Не получалось, не получалось, а в начале этого года диагноз: бесплодие.

— Вот оно что... Жаль мне ее.

— Да, ничего не скажешь, жаль ее.

— Олежек, а хочешь я тебе ребеночка рожу?

— Давай! Прямо сейчас, в ванну! За границей повальное увлечение — в воду рожают.

Эту сцену Незримов так и назвал: «Пена». Знал, что ее сто процентов выкинут. И потом подобный балласт, обреченную жертву цензуры, так и называл пеной, как Гайдай ядерный взрыв в финале «Бриллиантовой руки». И конечно же разговор Быстрякова с любовницей в ванне возмутил цензоров, потомок богов кипятился, доказывая, что ему необходимо было подчеркнуть, какой подлец Быстряков, и неожиданно пена в фильме осталась.