Александр Сегень - Эолова Арфа

— Ну уж нет, давай покалякаем об их сексуальных ценностях. Как по-французски «гомик»?

В итоге впервые со дня свадьбы они едва не разругались вдрызг, но ей удалось утащить мужа из «Жоржа» до наступления десертов — вишневых клафути и клубничных тысячелистников. Она так их желала, и он заказал тысячелистники в ближайшем кафе «Де Пари», на авеню Фридланд, где они стали хлестать коньяк, и, когда через час вышли, Незримов совершил уголовное преступление — вскочил на мотоцикл, ненадолго оставленный у входа каким-то раззявой, приказал жене вспрыгнуть ему за спину и помчал в сторону площади Звезды, облетел вокруг Триумфальной арки и вернулся к входу в «Де Пари», а когда поставил мотоцикл на место, раззява как раз вышел, уселся за руль и умчался, даже не узнав, что его средство передвижения только что обслуживало нахальных русских. Ну ты и псих! А если бы нас арестовали? Не надо было бы снимать залепень про Лысуху. Тебя бы посадили. А разве плохо прокатились? Чтобы больше... Пофиг, как по-французски «беспечный»? Сан сусси. Хочу быть мсьё Сансусси!

И они всю ночь шлялись по Парижу, пили то там то сям, то ссорились, то мирились и жадно целовались, и, проснувшись в полдень в своей квартире на бульваре Распай, оба не помнили, как здесь очутились.

— Господи! — простонал Эол. — Только бы это не квартирка на Мари Роз! Слава Богу, не она!

— Какой ужас, у нас вечером прощальный ужин в посольстве! — простонала Арфа. — Как я выгляжу? Как последняя алкашка или не самая последняя?

— Предпоследняя. У нас нечем опохмелиться?

— В холодильнике бутылка шампанского.

А когда вечером, кое-как вернув себе почти безалкогольный облик, они явились к «Отель д’Эстре», улица Гренелль встретила их толпой орущих людей и надписями на их транспарантах: «Руки прочь от свободы!», «Долой русские танки в Праге!» и даже кое-что похлеще. Посол на прощальном ужине отсутствовал, Касаткин после вчерашнего тоже не смог прийти, а угощавший Эола, Арфу и Конкистадора первый секретарь посольства спокойно объяснял, что страны НАТО предприняли попытку вторжения в Чехословакию в районе границы с Западной Германией, на что последовало немедленное введение войск Варшавского договора в ЧССР. В итоге никакого вторжения натовцев не последовало, и мир снова спасен от Третьей мировой дуры.

Она все ходила и ходила по тому Парижу их свадебного путешествия и не могла насытиться красивейшим городом, воспоминанием об их счастье, полете без крыльев, словно они тогда не ходили, а летали. И как, когда улетали из Орли, глупый таможенник спросил, зачем мы ввели в Прагу танки, и она весело ответила:

— Как раз мы и торопимся в Москву за ответом на данный вопрос.

Из Москвы, не успели очухаться от парижской сказки, — в Нижний: Федор Гаврилович в тяжелом состоянии после инфаркта, его тоже Чехословакия клюнула — сосед по дому, мокроносый щенок: «Товарищ Незримов, это вы изготовили танки, которые давят женщин и детей в Праге?» Что взять с дурака, а Гаврилыч напился, и на другой день — «скорая». К тому же на Новом Сормове он не танки когда-то делал, а пушки. Через несколько дней после их приезда его не стало, так и не выплыл со дна инфаркта. Хоронили старого сормовского трудягу на Красном кладбище, рядом с могилой Героя Советского Союза артиллериста Спикина, возможно стрелявшего из тех орудий, что для него собирал Гаврилыч. А ведь ушел Незримов-отец совсем молодым — года до шестидесятилетнего юбилея не дожил! Варвара Даниловна ничего не соображала, казалась сомнамбулой. Сестры Эола, Елена и Эллада, то и дело в обнимку плакали, и их почему-то больше всего было жалко.

Вернувшись в Москву, получили еще один удар с чешской стороны, на сей раз от великой чешской писательницы: оказалось, она сразу после развода в прошлом году подала на алименты, и это при том, что Эол Федорович ежемесячно отправлял в Черемушки кругленькую сумму. За год накопилось прилично, и Незримову грозил суд как злостному неплательщику алиментов, вплоть до лишения свободы. Зеленый от злости, потомок богов все разъяснил судебным исполнителям — что он просто не мог получать повестки, ибо они приходили по месту его прописки и никто ему о них не сообщал; оплатил накопившиеся алики и наконец позвонил по телефону:

— Слушай, сынок, меня внимательно, если не хочешь, чтобы у твоей мамы были серьезные проблемы. Она в своем остервенении дошла уже до полнейшей подлости. Я знать не знал, что, получая от меня переводы, она еще и на алименты подала, да еще не ставила меня в известность, и я уже пошел по разряду злостных неплательщиков. Слушай и не перебивай меня, щенок! Это как раз тебя тоже касается, если не хочешь, чтобы я подал на раздел имущества и не разменял квартиру, где вы с мамашей живете. Иначе вы с ней будете ютиться в лучшем случае в малюсенькой однушке, а в худшем — в коммуналке. Усёк? Тогда слушай. Ввиду подлостей твоей мамаши ваше совместное летнее проживание на даче отменяется. Дача полностью принадлежит мне, оформлена на меня, и больше чтобы гражданки Новак там духу не было. Понятно? Если я застукаю ее там, то не погнушаюсь вызвать милицию, и это будет выглядеть некрасиво. Тебе этого хочется? Мне тоже нет. Поэтому ты можешь сколько угодно там появляться и жить, но без мамаши. Передай ей слово в слово, что я сказал.