Александр Сегень - Эолова Арфа

И вот он держал этот приемник, как волшебную лампу Аладдина, из которой только что выскочил джинн.

— Стихи Александра Сергеевича Пушкина читала Марта Пирогова, — сообщил Аладдин самое важное сведение.

Запикало двенадцать часов дня, и Эол полетел к телефону — звонить знакомому звукооператору Дикарёву, работавшему и в кино, и на радио:

— Виталик, привет! Слушай, ты Марту Пирогову знаешь?

— Конечно, знаю. Кстати, давно тебе хотел порекомендовать на озвучку, божественный голос.

— Вот я как раз и про то. Только что услышал и подумал как раз про озвучку. Дашь телефончик?

— Варум нихт? Записывай.

Эол тогда на недельку приехал в Москву и на следующей возвращался в Питер, где нельзя прогавкать наступающие в середине июня белые ночи. Дома никого, понедельник, Вероника на работе, Платон у друзей, вперед, вольный ветер! Плыви.

— Куда ж нам плыть? — пробормотал Незримов, слушая гудки — один, второй, третий, четвертый...

— Алло, — ответили явно другим голосом.

— Здравствуйте, можно позвать Марту?

— А кто ее спрашивает?

— Незримов.

Эй, сердце, ты чего стучишь-то? Влюбилось в голос?

— Томуша, тебя какой-то незримый спрашивает. Кто такой? — услышалось ему вдалеке, и еще через несколько секунд прозвучало волшебное:

— Я слушаю вас.

— Божественный голос, ни с чем не сравнимый! — произнес он тем своим баритоном, который сам же считал обворожительным.

— С кем имею честь?

— Меня зовут Эол, фамилия Незримов. Хочется верить, что вы слыхали о таком. Алло, вы слышите меня?

— Да, я слышу вас. Вы — режиссер.

— О, хвала богам Олимпа! Она знает, кто я такой!

— В чем же причина вашего звонка?

— Я хочу с вами встретиться. Мне нужен ваш чарующий голос. Я хочу снимать вас в своей новой картине.

В трубке наступило молчание. Вдруг она скажет: «Катись колбаской по Малой Спасской, ненавижу кино, моя стихия радио!»?

— Алло! Вы слышите меня? Почему молчите?

— Вопреки вашим ожиданиям, я не упала в обморок.

Ого! А она с характером.

— Я и не хотел никаких обмороков. Так что, мы можем с вами встретиться?

— Не вижу в этом ничего предосудительного.

Хвала Посейдону!

— Мне нравятся ваши ответы. Давайте завтра же.

— Лучше в воскресенье, если вы не против. Все дни у меня учеба, сессия, знаете ли, а по вечерам радио.

— В воскресенье так в воскресенье. Часиков в пять устроит вас?

— Устроит.

— В Доме кинематографистов. Знаете, где это?

— Разумеется.

Мощная музыка танца рыцарей летит над вечерним летним Ленинградом, откуда-то с запада ползут черные тучи, надвигаются на город, закрывают его.

— Превосходные кадры, Ветерок! — похвалила Марта Валерьевна, продолжая смотреть «Голод».

Грозную картину надвигающихся черных туч сменяет радостная картина солнечного летнего утра, и снова музыка Прокофьева, сцена «Утро» из балета «Ромео и Джульетта». На берегу Финского залива собрались на пикник Шилов с Ирой и Лордкипанидзе с женой Наной в исполнении тогда еще малоизвестного Арчила Гомиашвили и его молодой жены балерины Татьяны. Разводят костерок, намереваются делать шашлыки, всем весело, болтают о том о сём. Появляется Разгуляев на мотоцикле с коляской, с ним две девушки — певичка Роза и балеринка Лена, их играют Вика Федорова и Жанна Болотова, две тростиночки. Шилов мгновенно влюбляется в Розу — и вправду роза!

— Хорошо, что тебя не Эол играет, — сказала Марта Валерьевна актеру Жжёнову. — Только попробовал бы он в кадре с этой Викой целоваться!

Странно, что то их заветное воскресенье выпало на двенадцатое, а не на тринадцатое июня. В их жизни многое случалось тринадцатого. Марта Валерьевна родилась 13 марта и всю жизнь считала, что в пятницу, покуда пару лет назад не проверила в Интернете календарь своего, 1948 года и не выяснилось, что в субботу. И предыдущая Эолова жена Вероника тринадцатого отмечала свой день рождения, только в январе, а сын Платон тринадцатого августа. Премьера «Разрывной пули» состоялась как раз в тот день, когда Марте, тогда еще Томочке, исполнилось семь. А ровно за год до этого был образован КГБ, столь долго тяготивший Эола.

Итак, 12 июня 1966 года, воскресенье. В летнем салатовом платье, подчеркивающем ее стройную фигуру, она шла по улице Воровского, нарочито медленно, чтоб он не подумал, как она спешит увидеть его. Он стоял у входа в Дом кинематографистов с одной белоснежной розой, и она медленно восходила по высокой лестнице, двадцать ступенек, снизу вверх — к нему, этому невысокому тридцатипятилетнему мужчине в светло-сером элегантном костюме, белых мокасинах, белой рубашке и модном галстуке с чередованием черных, белых и серых полосок, и если бы не загорелое лицо, не каштановые волосы, не зеленые глаза и не зеленый стебель у белой розы, можно было бы подумать, что он не цветной фильм, а черно-серо-белый. Она почему-то сразу поняла, что это он. У нее всегда была удивительная способность узнавать людей по фамилии. Спросишь, кто на этой фотографии Воронин, она сразу покажет: этот. А Брызгалкина? Вот эта. Незримов смотрел, как девушка неспешно поднимается по двадцати ступенькам, и лицо его не выражало восторга. Марте захотелось пройти мимо, сделать вид, что это не она. Но не стала.