Самуил Ходоров - Русский акцент

– Ничего не скажешь, Владимир, грамотный к тебе друг приехал из какой-то задрипанной Израиловки нас, американцев, уму разуму учить.

Борис выстрелил свинцовым взглядом в сторону произнесшего эту тираду, неожиданно улыбнулся, снова приподнял свой фужер и быстро проговорил:

Владимир! За тебя, дорогой! Может быть, даже и за Америку, президент которой никогда бы не позволил себе пренебрежительно назвать дружественное ей еврейское государство, благодаря которому большинство из вас и оказалось здесь, Израиловкой.

Борис не спеша, с видимым наслаждением, допил свой коньяк и позволил себе продолжить:

– Вы уж простите меня еврейского провинциала, но у нас, как вы изволили выразиться, в Израиловке в день рождения не говорят о ссудах, дорогих автомобилях, бассейнах при доме и том, кто лучше устроил свой быт.

– И о чём же у вас говорят, если не о делах, связанных с финансами, – перебил его кто-то.

– Да о том, чем можно поделиться с друзьями, о детях, которые служат в израильской армии или учатся в школах и университетах, о террористических актах и войнах, в конце концов, о женщинах, в рамках дозволенного, и весёлых историях, которые порой приключаются с каждым.

Кто-то из гостей снова прервал Бориса и проникновенно сказал:

– Ты уж прости нас, Борис, никто из нас не хотел тебя обидеть и тем более оскорбить Израиль, которому мы, действительно, должны быть признательны, хотя бы за то, что он есть на белом свете. Я поднимаю тост за процветание этой милой и дорогой нам страны. Лехаим!

Тем временем пикник друзей-геодезистов подходил к концу. После сумбурного, но презентабельного выступления американского соотечественника на лесном пеньке настроение у всех было благодушно-весёлое. Но так уж принято у тех, кто родился на необъятных русских просторах: на работе говорить об отдыхе, а на досуге обсуждать рабочие будни. Юра Эпштейн вдруг вспомнил, что вчера объявили конкурс на замещение вакантной должности начальника отдела, в котором они работали. Просто всеми любимый Алекс Зильберштейн, которого в институте называли отцом русских репатриантов, через несколько недель уходил на пенсию или, как говорят, на заслуженный отдых. Алекс был для русских, если и не настоящим отцом, то полновесным еврейским пастырем, который вёл их по нелёгкой дороге абсорбции, по тяжёлой тропе устройства в незнакомом пространстве. Его рабочий день начинался с хождения по кабинетам начальства, целью которого было улучшение материального положения его русскоязычных работников. Кому-то он выбивал оплату проезда на работу, кому-то содержание автомобиля или покрытие телефонных разговоров по домашнему телефону, но самым главным его достижением являлось получение «постоянства» для всех русских работников отдела, который он возглавлял. Он неоднократно подходил к Борису и буквально заставлял его заниматься совершенствованием иврита, приговаривая при этом:

– Твоя карьера, твоё продвижение в израильской жизни – это знание иврита. Я, как начальник, разрешаю тебе выделять ежедневно полчаса из твоего рабочего времени для занятий: просто берёшь газету и переписываешь, именно переписываешь, какую-нибудь статью, а затем переводишь её с помощью словаря.

Уже через несколько месяцев Борис ощутил прок от методики, предложенной Алексом: он был в состоянии, пусть не бегло, но читать ивритские газеты, а главное понимать, о чём пишется в них.

Сам же Алекс совершенствовал свои знания в подзабытом русском языке. Через короткое время, когда его сотрудники затруднялись выразить мысль на иврите, он подсказывал им на их родном языке. Да что говорить, если сам премьер-министр занялся изучением русского языка: да и в самом деле скоро выборы, а в их преддверии неплохо было бы обратиться к миллионному русскому электорату вместо приветствия «шалом» с традиционным русским «здравствуйте». В последние дни перед выходом на пенсию Алекс зазывал Бориса в свой кабинет: на его рабочем столе лежала карта Украины. Он, указывая ему на, изображенную на карте, железную дорогу, со слезами на глазах говорил:

– Вот, смотри, Борис, здесь украинский город Ровно, а вот там, севернее, маленький городок Сарны, где я родился. Их соединяет железная дорога. Прошло полвека, как я уехал оттуда, но поверь мне, я помню, нет, нет, не на карте, а в натуре, каждый изгиб железной дороги, станционные постройки, пролетающие в окне поезда озёра и реки, помню даже развесистый жёлтолистный клён, стоявший у края железнодорожной насыпи.