Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Извините, товарищ майор, — опять подает голос сержант, — я на всякий случай задержал фотографа, который делал снимки для этих витрин. Он, кстати, проходит у нас по картотеке…

— Молодец! Сюда его немедленно!

Парень, появившийся в дверях, сильно напуган, но старается улыбаться и без конца поглаживает стриженную под машинку голову. Не успев войти, он начинает тараторить:

— Гражданин майор, я не виноват, век свободы не видать! Знать не знаю эту маруху. Гулял в парке, смотрю — болтается. Я ей — давай! Она — пожалуйста!.. Вот и сфотографировал. А что с ней случилось, товарищи дорогие? Если по сто второй, так я ее пальцем не тронул, тем более с пацанками дел не имею — нема дурных! И вообще я давно завязал, у меня семья, дети. Вот — шесть штук, сами посмотрите. А это — та фотография…

— Все ваши? — удивляется майор. Есть, видно, чему удивляться.

— Мои! — бьет себя в грудь фотограф. — Все! Могу метрики показать!

Но майор уже углубился в изучение второй фотографии. Он вертит ее так и этак, вздыхает, опять почесывает в затылке, даже цокает языком.

— Мда… все при ней. А скажите, капитан, когда вы видите такую в витрине, в натуральную величину, — вам не хочется одеть ее?

— Одеть? — серьезно переспрашивает капитан и задумывается. Потом честно отвечает: — Н-нет, не сказал бы.

Фотографа с миром отпускают, и тут же, постучав, входит дежурный:

— Товарищ майор! Разбита витрина магазина номер тринадцать. Нарушитель задержан.

Следует немая сцена.

— Вот так так! — восклицает, очнувшись, майор. — А мы тут дискутируем… Где он?

— Пока что там, на месте происшествия.

— Едем!

Через несколько минут майор, капитан и сержант локтями прокладывают себе дорогу в толпе, окружившей какого-то шумного старика. То есть преступника? Да не может быть! Судя по внешнему виду, по ухваткам, по жестам, это обыкновенный крестьянин, а никак не злостный хулиган. Он пытается вырваться из рук доброхотов, но его держат крепко.

— Пустите! Не имеете права! — вопит он.

И так далее — все насчет прав.

— Что случилось, папаша? — спрашивает сержант, мирно похлопывая старика по плечу. — Уймись…

Старик, однако, расходится еще больше, не обращая внимания на милицию:

— Я ей покажу! Я ее научу, как убегать из дому! Она у меня будет знать, как позорить отца!.. Ню?! Я ей такую ню задам — неделю не сядет!..

— Ню? — удивляется майор. — Кличка?

Сержант смущенно покашливает.

— Ню, товарищ майор, — это изображение обнаженного тела в живописи и фотоискусстве.

— Гм… Послушай, отец… — майор пытается успокоить старика, все еще не веря, что он, этот почтенный колхозник с десагами — перекидными сумками на плече, может быть тем самым неуловимым преступником, поставившим в тупик всю кишиневскую милицию.

— Не желаю слушать! — отмахивается преступник. — Я никого не боюсь. Вот именно что отец!

— Гражданин, — начинает сердиться и капитан. — Это вы разбили стекло?

— Я, а то кто же, — просто отвечает старик.

— Тогда пройдите в машину…

— Сам пройди… пройдоха! И нечего толкать меня… все равно я все витрины перебью. А ее встречу — зарежу! Я ее родил, кормил, поил — я и зарежу!.. Она меня будет позорить, соплячка. Голая, понимаешь ты! Ню!..

Спит-поспит старый Григоре, а бригадир уже барабанит палкой в ворота.

— Де-ду-шка! Проснись!

— Ааа, аа, аааа! — Старик мечется в постели, и, должно полагать, снится ему что-нибудь ужасное, например, тот же вчерашний день, и он бормочет, умоляет, заклинает: — Нет! Не могу больше! Не могууу!..

— Григоре! — доносится до него вкрадчивый голос бригадира. — Батя, слышишь меня? Вставай!

— Счас, счас! — Дед ошалело вскакивает и не знает, за что раньше схватиться, одеться ли или выйти как есть, в подштанниках. Пометавшись по горнице, он сгребает в охапку штаны и сорочку и выскакивает на порог. — Га!

— Ты чем там занимался? — подозрительно спрашивает бригадир. — Ширинку бы прикрыл, что ли.

— Ничем я не занимался, — оправдывается старик. — Вот хотел одеться — и в поле!

— В поле, говоришь?

— В поле, товарищ бригадир!

— Ты бы еще к вечеру проснулся.