Николае Есиненку - Деревянная пушка

Я хохочу сквозь слезы, хватаю кувшин вина и спешу в дом — надо всем налить по стакану. У гроба толпятся люди. Они входят, смотрят на моего брата, которого никогда больше не увидят, потом исчезают. Андрей останавливает меня:

— Я тут сам справлюсь, а ты ступай во двор…

— Позволь мне остаться, — прошу я.

Он старше меня. Он понимает. Забирает свой кувшин и выходит. Я наполняю стакан и обращаюсь к входящим:

— Помяните брата моего…

— Вечная память…

— Вечная…

— Помяните…

— Вечная память…

— …брата моего…

— Вечная…

В гуле голосов вдруг различаю высокий внятный голос священника. Я и не знал, что пришел священник. Он седенький, аккуратно подстриженный, примерно ровесник моего отца. Он почему-то без рясы. Сидит у стола и читает псалтырь. Я пытаюсь его слушать. Подаю стакан какой-то женщине и прислушиваюсь. Нет, не могу поймать нить. Во-первых, он читает негромко, а во-вторых, все время прерывается. Увидев каждого нового входящего, он отрывается от книги и спрашивает:

— Ты чей, сын мой?

Или:

— Ты чья, дочь моя?

И:

— Пенсию получаешь?

Ему отвечают, потом склоняют голову над гробом моего умершего брата и, отойдя в сторонку, принимают стакан из моих рук.

— Помяните…

— Вечная память…

— Ты чей, сын мой? — спрашивает поп.

— Не узнаешь меня, Илие?

— Скридонуц?

— Я самый.

— Пенсию получаешь?..

Я снова невольно поглядываю на батюшку. Лицо у него бледное, глаза запавшие. Откуда он взялся?

Владимир, поймав мой недоуменный взгляд, наклоняется к моему уху и шепчет:

— Священник болеет… Но ничего — старый Илие знает свое дело.

— А откуда он?

— Из Негурен.

— Дьячок, что ли?

— Да нет, штатский мирянин… с детства знает псалтырь, и когда попа нет, люди приглашают его.

— Володенька, сынок…

Мама снова прорвалась сюда. Сестры, причитавшие до этой минуты над гробом брата, обнимают ее.

— Мама, нет больше нашего Володьки…

Я подаюсь к двери, но со двора доносится нескончаемый монолог Опроя:

— …И знайте — всегда умирают лучшие. А почему? Потому что и там надо трудиться, пахать, строить. Умирают лучшие, потому что им предначертано приготовить место для остальных, идущих следом. Возьмите, например, хоть этих несчастных людей. Отец и мать уже стары, но разве могли они умереть первыми? А кто бы построил им дом там, в другом селе? Где бы они смогли жить, если бы умерли первыми?! Нет, природа знает, что делает, она забирает самых лучших, самых душевных и трудолюбивых. А кто был лучшим из детей Екатерины? Вот этот умерший парень. И, повторяю вам глупые: он не умер — он ушел, чтобы все приготовить для них… Вон он улыбается на холме. Ждет. Тебя ждет, Катерина, и тебя, Гаврил!..

Не хочу больше ничего слышать. Кувшин пуст, и я направляюсь к погребу. Люди расступаются, кто-то похлопывает меня по плечу, кто-то говорит слова сочувствия, — это, наверно, мои бывшие товарищи, друзья детства. Молча подхожу к дверям погреба и в тупом недоумении останавливаюсь — они заперты.

Иду обратно, поднимаюсь на крыльцо, но в дом войти не решаюсь: там Володя. И оглянуться не смею — десятки глаз смотрят мне в спину, задавая один и тот же безмолвный вопрос:

«Как же так вы его потеряли?»

Я опускаю голову и стою с пустым кувшином в руке.

Мимо проходит Владимир, бросает на ходу:

— Еще вина…

— Да, да, — отзываюсь я, благодарный ему за то, что он заставляет меня двигаться.

Снова прохожу через толпу, но теперь все вижу и все слышу:

— Бедные братья…

— Все село гордилось этой семьей…

— Отец у соседей сидит, плачет… Говорят, только сейчас понял. Да какой с него спрос… старик.

— Николай…

Поднимаю глаза. Передо мной стоит Алексей, друг детства и юности моего умершего брата. Я хочу что-нибудь сказать ему, но комок в горле не дает:

— Алексей…

Отпираю дверь погреба — откуда я взял ключ? — делаю первый шаг по лестнице и… замираю. Хочу закричать, позвать маму — и только прикусываю губу. Не может быть, говорю я себе, он мертвый, он в доме, в гробу. Володя стоит спиной ко мне, цедит вино из бочки.

— Это ты? — спрашиваю я чуть слышно.

— Я, — отвечает он, но головы не поворачивает.

— Что ты здесь делаешь, брат?

— Алексей пришел, ты же видел… хочу налить ему стакан вина.

Не может быть. Я тру лоб, трясу головой. Дверь ведь была заперта, я сам только что снял замок, как же он вошел? Поворачиваю голову к выходу, и за моей спиной тут же раздается негромкий звук, словно что-то пролилось наземь. Стремительно оглядываюсь — так и есть, никого! Но ведь был он, был мой брат Володька!