Николае Есиненку - Деревянная пушка

Жена и дети уже тревожатся.

На их лицах — гордость и ожидание.

— Папа идет! — вскакивает сын.

— Ой!

Дрымбэ появляется на ступенях.

Лицо у него еще более несчастное, чем прежде.

Обе руки подняты.

Обе.

Единственная мысль, которая в этот миг бродит в голове его жены, проста, как мычание: придется пробить еще одну дырку в крыше машины.

Увидев его впервые, я едва не воскликнул: вот идеальный интеллигент! Вот греза моей жизни! Вот совершенство!.. Мне трудно даже припомнить, что именно я делал в тот миг — двигался ли и остановился или, напротив, стоял и побежал. Точно так же не могу вам с уверенностью сказать, дышал ли я, и если да, то как — прерывисто или ровно, поверхностно или глубоко… Он шел прямо на меня, а вернее, плыл, витал в воздухе. Волосы у него были длинные, кудрявые, как у классика мировой литературы Михаила Эминеску; широкий галстук, сотканный, казалось, из червонного золота осени, изумительно гармонировал с великолепным костюмом цвета опавших листьев. Прежде чем я отдал себе отчет в происходившем, он плавно прошел мимо и исчез в густой толпе.

— Кто это? — спросил я слабым, как сквозь сон, голосом.

— Кто? — удивился мой приятель, земляк и коллега.

— Он!

— Да кто же?! Что ты остолбенел?.. Прибавь-ка лучше шагу: наш редактор любит пунктуальность.

Он еще что-то говорил, но я не слушал, хотя речь, видимо, шла о моих новых обязанностях — я уже два дня как числился штатным литсотрудником республиканской газеты. Рассказывал он, полагаю, о работниках редакции, о привычках и странностях шефа, с которым мне предстояло впредь сталкиваться по многу раз на дню, о его секретарше, которая носила лифчики только по праздникам, об удивительном завхозе, который продавал журналистам идеи по пятерке за штуку… повторяю, я не слушал. Как громом пораженный, стоял я посреди улицы, мешая прохожим и порываясь то догнать моего уходящего товарища, то кинуться вслед таинственному незнакомцу, прошедшему рядом и растаявшему вдали, как мечта…

К счастью, приятель вернулся и взял меня под руку.

— Да что с тобой?! — почти крикнул он, пристально вглядываясь в меня.

— Ты его не знаешь?

— Кого?

— Как же ты не видел? Он прошел мимо! Его нельзя было не заметить, такие навсегда врезаются в память.

— Брось… — усмехнулся он, — в Городе полно знаменитостей, с каждым не перезнакомишься. — И непоследовательно добавил: — Через месяц будешь знать всех… А теперь вперед, на Парнас! Журналист — это пуля: надо проскочить в дверь, прежде чем она захлопнется.

Именно с этой целью (не проскочить в дверь, а завоевать вершину Парнаса) я и приехал в Город. Первой моей задачей было влиться в ряды местных интеллектуалов, о чем, собственно, и толковал мой добрый друг: «Пойми, старик, если хочешь стать кем-то, главное — завязать связи с духовной элитой. А у тебя еще пятки зелены от травы — их надо оттереть пемзой культуры!..» Он проливал бальзам на мою душу, его слова совпадали с моими внутренними убеждениями. Еще по дороге в Город я решил: стану таким же, как они, буду смотреть и слушать. Я понимал, что выгляжу деревенщиной и что мне предстоит серьезная и длительная шлифовка. Но мои мечты устремлялись дальше, и — хотите верьте, хотите нет — я мысленно представлял себя как раз таким, каким увидел таинственного незнакомца. Уже в первые дни пребывания в Городе меня представили нескольким знаменитостям — поэту Такому-то, эссеисту Этакому, режиссеру известного театра Такому-Сякому и кинорежиссеру Растакому. Дальше знакомства пошли косяком — артисты и репортеры, ученые и спортсмены, архитекторы и издатели: у моего земляка было множество связей в самых различных кругах общества, и я не уставал благодарить судьбу за то, что она с первых шагов моей карьеры послала мне такого человека, как он, вытаскивавшего из кармана одну знаменитость за другой с непринужденностью циркового иллюзиониста… Вскоре на мне уже был другой костюм и новый галстук, я сменил мыло, электробритву и даже квартиру. Не удивляйтесь: великие планы требуют великих усилий, а я был полон самых честолюбивых устремлений. На кого мне хотелось походить? На поэтов, которые милостиво соглашались выпить за мой счет сто граммов коньяка? На режиссеров, которые радостно трясли мою руку, услышав, что я не намерен оставить камня на камне от мирового кино? Хотел ли я выглядеть так же, как они, или, наоборот, собирался стать ни на кого не похожим?.. Так или иначе, увидев таинственного незнакомца, я, извините за повторение, едва не закричал в полный голос: вот он, мой идеал! (То есть: вот каким я хочу выглядеть, когда стану таким, каким хочу быть!) Ах, молодость, молодость!