Николае Есиненку - Деревянная пушка

Амара невольно улыбается и снова чувствует голод. Как немного нужно человеку! Брынза уже не кажется ей такой соленой. Да, не особенно вкусно, однако же не выбрасывать! Посмотреть на Амару со стороны, так она просто удовольствие от еды получает.

Между тем на улице совсем стемнело. В домах зажглись окна, ярче стали на перекрестке огни светофора. Фонарь у рыночных ворот был разбит, и Амара чувствовала себя уютно, как в гнездышке, как в берлоге. Еда, какая-никакая, согрела ее, усталость теплыми струями разливалась по телу.

Она хотела пошевелить замлевшей ногой, но сил уже не было.

Хотела потереть ее ладонями, но и руки бессильно упали.

Накануне весь день убирала картошку. Ночью Амара спала, но Митру несколько раз тормошил ее, сладко тревожил неутомимыми своими объятьями. Но хоть ничего и нет слаще на свете, а все же и утомительно… Сегодня — чеснок. Насыпай, взвешивай, насыпай, взвешивай… одному дай покрупнее, другому помельче, тому недовесила, тому не сдала семь копеек. Пока работаешь, усталости не замечаешь, время проходит мимо, не касаясь тебя. Радуешься, что работа спорится, что цель все ближе, а мысли твои витают где-то во вчерашнем дне или в завтрашнем, полнятся то горечью, то весельем, то тревогой. Печалишься, радуешься, удивляешься. А когда работа вдруг кончается, кончается что-то и в тебе, усталость обрушивается на тело, как топор на трухлявое дерево… даже странно, что оно столько лет держалось на корню… и ты пускаешься в долгое прекрасное странствие по царству сна. Счастлив человек, достигший этого мгновения, — все деяния дня теряют свою значительность, все тревоги уходят куда-то. Так и Амара уже не беспокоилась о том, что ей негде спать, — она просто спала. Волнения дня рассыпались у ее ног, как волны, как песчинки, как осенние листья, и он напоминал о себе только редкими толчками крови, каждый из которых казался последним. Такой покой, наверно, чувствуют роженицы после родов.

Амара еще заставила себя поднять голову, посмотреть направо, налево, после чего, увидев поодаль несколько спящих крестьянок, то есть убедившись, что она не одна здесь, у этих ворот, в этом мире, Амара заснула по-настоящему…

Разбудили ее упавшие на лицо крупные капли. Сквозь сон почудилось: опять Митру балуется. Была у него такая привычка — вроде шутя обрызгивать ее водой… Но нет, Митру не мог! Амара открыла глаза и слизнула с губ прохладную капельку.

— Ой!

Начинался дождь.

Собрав мешки, она бросилась к стоявшему неподалеку киоску (или палатке, как это у них называется?), прижалась к стеночке под узеньким козырьком.

А где же та тетка? Где женщины, что спали у стены?

Темно.

Пусто.

Никого.

Только дождь со звоном падает на почерневший асфальт. Булькают пузыри в лужицах, невидимые, мгновенные.

Капли дождя стучат сверху в крышу киоска, словно детские кулачки: ну-ка, ну-ка, ну-ка… Но это не беда, хуже другое: сверху по склону улицы понеслись ручьи, они набухают, бегут все быстрее, начинают выплескиваться с дороги на тротуар. Вот уже и по ногам мчатся, щекоча щиколотки…

Делать нечего — Амара разувается.

Вода здесь, в городе, неродная — холодная, грязная. Ее не видно в темноте, только проносятся мимо, цепляя пальцы ног, обрывки бумаги, мелкие щепочки, еще какой-то мусор. Амара по-крестьянски боится болезней, и сейчас она со страхом думает, что если придется так стоять до утра — простуды не миновать.

И тут дождь перестает так же неожиданно, как начался. Остается шорох и плеск стихающих ручьев, переходящий в выжидательную, тревожную тишину.

Вокруг по-прежнему никого. Не слышно машин, не видно бегущих людей. Амара легко дрожит, не то от холода, не то от страха. Платье на ней все-таки промокло, комбинация липнет к телу. Куда же подевались все эти женщины? Вот народ! Неужели трудно было разбудить, взять с собой? Ее односельчанки никогда так не поступили бы.

Амара — молодая, здоровая женщина, ее тело цветет, но, как всякий нормальный цветок, оно не терпит холода. А тут, видимо от сырости, ее пробирает озноб, да так, что она начинает стучать зубами.

Амара обувается и решает пойти куда-нибудь в такое место, где хотя бы светло, — даже под фонарем, кажется ей, будет теплее.

И тут за киоском слышится какой-то шум.

Шаги?

Амара цепенеет. Что это?

Безмолвие. Тишина.

Господи, да что ж это может быть?

Она машинально крестится и так же машинально прижимает руки к груди, где у нее спрятаны деньги: неужели грабитель? Волосы у нее встают дыбом и чуть ли не потрескивают: больше всего человек боится тогда, когда опасность не видна. А если за ней следят? А если неизвестный просто выжидает? Пропала, совсем пропала! Сейчас протянется из-за угла страшная волосатая рука, схватит ее, затащит за киоск, зажмет рот, чтобы не кричала, сдавит горло…