Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Три пятьдесят!

Эта цена заставила многих покупателей отступиться. Подумать только — три пятьдесят! Амара в какой-то момент даже пожалела, что не запросила меньше: вдруг не станут брать? Тем не менее к обеду четыре мешка были пусты. Кое-кто пытался ее усовестить: спекулянтка! — но Амаре некогда было пререкаться. Хотите — берите, нет — скатертью дорожка! Чеснок не краденый, своими руками выращенный, из своего огорода.

Когда осталось три мешка, торговля сошла на нет. Люди подходили поодиночке, пробовали головки ногтем, но Амара видела, что покупать они не собираются, а просто им делать нечего. Подъехали на «Запорожце» два подозрительных типа и предложили забрать все три мешка по два рубля за кило. Амара, прикинув было, что больше никто не даст, чуть не согласилась, но тетка, стоявшая по соседству, остерегла ее:

— Не будь дурочкой, подожди. К вечеру набегут, а сейчас все по канцеляриям сидят. Дай им проголодаться…

Действительно, к концу дня народ снова зашевелился, и опять у весов Амары выстроилась очередь. Снова крик, снова ругня, но Амара, довольная, что послушалась старуху, торговала теперь весело и ловко, удовольствуй смирных и успокаивая скандалистов. Руки ее так и летали.

Жаден человек, особенно когда везет ему… Только голос контролера, изгонявшего с базара торгашей-мешочников, заставил Амару очнуться.

Смеркалось. И не то что смеркалось, а просто быстро темнело. Амара поспешила собрать пустые мешки, шесть — в седьмой. Только очутившись за воротами рынка, она почувствовала голод, усталость и одиночество. Жаден человек, подумала она, вцепится в удачу — не оторвешь…

С чесноком было покончено, но что делать дальше? Где переночевать? Спросила бы Амара, да некого. Завтрак, обед и ужин были при ней: она захватила из дому кусок брынзы и большой ломоть хлеба. А вот где приклонить голову — не на улице же спать! Она слышала, что в городе есть гостиницы, и Митру предупреждал, чтобы не сглупила, не вздумала спать у рыночных ворот, как делают многие крестьяне. Да, хорошо бы попасть в гостиницу, и не так уж там, наверное, дорого, но кто покажет дорогу? Город не село, все торопятся: пока откроешь рот, человек уже спину показал.

— Вы не скажете… — останавливает Амара пробегающего мимо толстяка.

— Не знаю, отмахивается он, не дослушав, — не здешний!

И опять стоит Амара в растерянности.

Митру говорил, что можно обратиться к милиционеру, но они тут почему-то ходят парами, надвинув фуражки на лбы и глядя из-под козырьков как-то уж слишком подозрительно. А вдруг, упаси бог, вместо ответа они сами начнут допрашивать ее: где она живет да что делает на улице с пустыми мешками? Спекулянтка?! Что она скажет? И даже если в конце концов они поймут, что она ни в чем не виновата, поволноваться придется больше, чем стоит весь чеснок… Себе дороже.

Господи, если б не нужно было наутро идти по магазинам, высматривать телевизор! Она бы продала чеснок — и домой… уж как-нибудь добралась бы. А теперь — что делать? Может, подскажет давешняя тетка, что устроилась у рыночной ограды?

— Откуда мне, дочка, знать? Я в жизни по ихним гостиницам не ходила… А здесь чем плохо?

Действительно, почему бы не остаться здесь? До утра, рядом с теткой, что ей сделается? А пока можно и поесть.

Амара раскладывает под оградой два мешка, мостится на них. Горожане текут мимо, как вода. Сидя на земле, Амара провожает глазами их ноги. Все бегут, бегут… Мужчины обгоняют женщин, женщины — мужчин. Видать, им делать нечего, размышляет Амара. Словно от турок удирают… А взять крестьянина? Никто на свете не работает больше него, но бегать его не заставишь…

Еще несколько минут Амара с интересом разглядывает спешащих людей — хотелось бы все же понять, куда они так торопятся. С муравьями, скажем, все понятно, а эти… И, как ни странно, никто не кричит «пожар» или «караул».

Амара деликатно откусывает кусочек брынзы и, почувствовав, как она суха и солона, тут же забывает о странностях горожан: свои заботы всякому ближе. Не удалась брынза в этом году… надо было раньше попробовать. Добавила бы молока, смешала бы с другой, несоленой брынзой. А теперь… не дай бог, Митру узнает.

Испорченная брынза отбивает у Амары всякий аппетит, да и кто бы не расстроился на ее месте? Она думает о том, что, вернувшись домой, попробует все же что-нибудь сделать с брынзой, зальет, скажем, свежевскипяченным молоком и подержит в нем, чтобы она не была, по крайней мере, такой соленой и горькой. Прошлогоднюю брынзу продали, а с этой как? Трава нынешним летом была, чтоб не сглазить, сочная, сытная, молока — хоть залейся. В селе, стало быть, никто дрянную брынзу не купит, того гляди, придется опять в город ехать. Здесь… Амара вспоминает минувший день… здесь хоть черта продавай — купят! Хоть прямо за рога приведи его на базар, еще и в очередь выстроятся, привычные. А если не дорожиться… ведь черта можно продать и подешевле, за пятерку-другую, и то барыш будет.