Николае Есиненку - Деревянная пушка

— У себя? — спрашивает он на ходу, берясь за ручку двери товарища Одобеску.

Секретарша, однако, останавливает его решительным жестом: она, конечно, уже в курсе всех событий.

— Кто у себя? — холодно уточняет она.

— Одобеску, кто же еще! — Зглэвуцэ взбешен, но сдерживается. Между нами говоря, ни один из его прежних друзей не пожелал принять его. Так что теперь все надежды Зглэвуцэ на последний визит.

— Товарища Одобеску нет, — секретарша возвращается к прерванной работе, стучит на машинке.

— То есть как — нет? — теряется Зглэвуцэ. — Доложите ему, что я здесь.

— Как же я доложу, если его нет?

— А где он?

— Срочно вызвали в Кишинев.

С ума сойти! Зглэвуцэ не знает, что делать. Впору кричать, лезть на стены. Вся его жизнь, вся карьера висит на волоске. Пока за дело не взялась прокуратура, еще можно на что-то надеяться, но потом будет поздно: колесо завертится — и…

— Я пять минут назад говорил с ним по телефону! — врет Зглэвуцэ.

— А он две минуты как уехал!

Хитрость удалась! Глаза у секретарши забегали, и опытный Зглэвуцэ все понял по мгновенному взгляду, который она бросила на дверь товарища Одобеску.

— Значит, нет его?

— Нет!

— Отлично!

Зглэвуцэ уходит.

Но товарищ Одобеску тоже не вчера родился. Он догадывается, что Зглэвуцэ сейчас обойдет здание и постучит к нему в окно. Поэтому товарищ Одобеску хватает шляпу, бросается к двери и торопливо пересекает улицу.

А Зглэвуцэ уже поджидает его на противоположной стороне.

— Постой, ради бога! Мы же все-таки люди…

— Но ведь не на улице разговаривать!..

Товарищ Одобеску нервно озирается, словно ищет, куда бы нырнуть.

— Ион Петрович, умоляю! Хочешь — ноги тебе целовать буду! Не пропадать же мне совсем!

Делать нечего. Одобеску вместе со Зглэвуцэ возвращается в кабинет, бросив на ходу верной секретарше:

— Меня нет!

Он запирает за собой дверь и поворачивается к Зглэвуцэ:

— Вот что: давай сразу определимся. Я ничего не знаю, и ты меня в эту историю не впутывай.

— Но…

— Что — но? Не ожидал я от тебя такого идиотизма!

— Но кто ж мог знать, что явится этот ревизор?

— Какой ревизор?

— Ну, этот… из Кишинева!

— Ничего не понимаю! Первый раз слышу! Не было никакого ревизора!

— А…

— Что?

— Откуда ты знаешь?

— О чем?

— Про эту историю с бухгалтерией…

— По должности. Я все знаю!

— Но как?

— А так! Неужели ты за все эти годы ни разу не заглянул в отчеты?

— Ну, понимаешь… все шло гладко. Этот Фэнаке работал как часы. Я доверял ему, ты мне…

— Я? Ты на меня не вали! Сам заварил кашу, сам и расхлебывай! Все… я вас не задерживаю.

— Товарищ Одобеску! Одна просьба…

— Хватит! Доверие тоже должно иметь границы.

— Но у меня дети!

— У всех дети.

— Хорошо, я уже ни о чем не прошу. Скажите только, что меня ждет!

— Спросить у прокурора.

— Неужели никакого выхода нет? Я же не вор, не убийца! Мы всегда сдавали сводки вовремя!

— Да… липовые.

— Честное слово, это недоразумение.

— У тебя только один выход — восстановить документацию.

— Но как? Как?

— Найди Фэнаке!

— Погиб! Совсем погиб! — Зглэвуцэ, шатаясь, выходит из кабинета.

И еще кое-что подспудно мучает его: кто же был этот загадочный приезжий, с которого, собственно, все и началось? Откуда он взялся и куда исчез?

Как уже сказано, товарищ Зглэвуцэ — человек легкий, но сильный.

Вернувшись в колхоз, он собирает всех работников правления: Захарию, Ленуцу, агронома, инженера, сторожа, уборщицу — всех!

— Куда он мог уехать?

— Откуда же нам знать, Илларион Илларионович?

— А вы? Вы же дружили с ним.

— Я? Никогда! С ним знаете кто дружил? Выздаогэ, бригадир овощеводов.

— Подать сюда Выздаогэ!

Зовут Выздаогэ.

— Знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Ни куда он мог уехать, ни откуда он родом. Я еще не родился, когда он уже работал в нашем селе… Да, мы встречались, но это так… за стаканом.

— И что же, никогда не разговаривали?

— А о чем нам разговаривать? Я только знаю, что семьи у него не было.

— Это и без тебя всем известно. А еще?

— Все. По стаканчику, бывало, выпивали, что правда, то правда…

— Убирайся!

— Что?

— Все убирайтесь! Марш отсюда!

Он вспоминает о старушке, у которой Фэнаке много лет снимал комнату.

— Где его искать, тетушка?

— А бог его знает, сынок… жил-жил, а потом взял да и уехал. Если б он был женат, можно было бы жену спросить, а так… Да разве у вас не записано?