Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Вода натворила бед.

— Это и дураку понятно, что без ущерба не могло обойтись. Подожди до рассвета, пока развиднеется, потом разберешься, что и как. Но я вижу, ты себе выдумываешь дела, лишь бы не оставаться наедине со мной, с голой, так сказать, правдой. А я так или иначе решил дождаться твоего мужа… Как полагаешь, скоро он приедет?

— На заре… вода сходит быстро, чего им задерживаться… рыба тоже отойдет от берегов.

— Так вот, моя радость, чтобы не скучать, придется тебе разделить со мной это великолепное ложе. Разумеется, я понимаю, что беру грех на душу, но, в конце концов, грехом больше, грехом меньше… иди сюда, Алабала. Приказываю!

— И не надейся.

— Иди!

— Я лучше повешусь.

— Смотри, как бы я сам тебя не повесил… ну!

— Ты еще ответишь за милиционера.

— Угрожаешь?

— Просто напоминаю.

— Не твоя печаль! Иди сюда… Неужели забыла ночи бессонные, ночи безумные?

— Забыла.

— А я напомню. Ты — мне, а я — тебе. Напомню, Алабала!.. Еще не вечер, жизнь еще не кончилась. Плыви, моя гондола, озарена луной! Пройдет месяц, максимум два, и я снова буду гулять, как прежде… и гад буду, если тебя не вытащу на свет… к жизни! Ну… иди же ко мне!

— Пусти руку!

— Тогда по-хорошему!

— Серый, хоть раз в жизни пожалей меня… Что было — прошло. Если ты ко мне прикоснешься, я убью себя. У меня есть муж!

— О да! У вас любовь! Он любит тебя, а ты его!

— Я — люблю…

— И на здоровье! А пока — прощальный бал! Иди ко мне!

— Ты плохо шутишь. Я на все способна, ты не смотри, что я стала тихая.

— Считаю до трех… я ведь тоже только на вид добрый.

— Хоть до тысячи! До миллиона!

— Смотри… я начинаю сердиться.

— О себе беспокойся!

— Раз… ты мне зубы не заговаривай, поняла? Два… Это значит — два раза! Три… три раза, ясно?.. Ага, попалась наконец!

— Не смей!

— Посмею, тебя не спрошу… А-а, ты кусаться! На тебе! На! На! На! И еще! На! На!.. Хватит или добавить? Ну, по-хорошему! И утри мурло… в крови вся!

— Нет!

— Нет?

— Нет!

— Ах, девка… нет, ты не вырывайся… Я вот что подумал: ты рассталась с прошлой жизнью, и это очень красиво… но память… надо тебе оставить знак… Где тут спички были? Ага, вот они!..

— Что… ты хочешь делать?

— Не бойся… глаза не трону… тем более что ты должна сама все увидеть… маленький костер. Интересно, кровать будет гореть или нет? А если ее керосинчиком… вот так? Смотри, Алабала! Так горят все святыни!

— Не будет гореть!..

— Ну почему же… горит понемножку… Ах, прекрасно — любовь на ложе, объятом пламенем… как в индийском кино… О-о…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Что же теперь будет?

— Не знаю… будем жить дальше.

— Как страшно… багром…

— Ты жалеешь его? Не рада, что я успел?

— Рада… только мне страшно.

— Чего только не уносит вода…

Председатель Зглэвуцэ — человек твердохарактерный, но мягкотелый, смелый, но трусливый, упрямый, но уступчивый, или, как говорится в одном анекдоте, сильный, но легкий. За его плечами — многолетний опыт общения с начальством, за душой — немалые связи, он пользуется благорасположением районного руководства и так далее. Однако неизвестный товарищ, возникший перед ним сегодня, как черт из табакерки, почему-то вгоняет его в пот и трепет. Во-первых, тревожит само по себе его неожиданное появление, во-вторых, он как-то зловеще сдержан и молчалив. Ходит приезжий, при малом росте, быстро, но не семенисто, а как бы даже с размахом, взгляды бросает вокруг зоркие, все подмечающие, вопросы задает краткословные, но как будто с подвохцем, и председатель Зглэвуцэ никак не может вникнуть: то ли он держит в уме некую хорошо известную ему цель, то ли просто ищет, к чему бы прицепиться. Если бы председатель мог оставить его хоть на минутку, он бы живым духом смотался в правление, позвонил в район одному человечку (он уж знает какому) и моментально все выяснил бы. Но как оторвешься, если гость словно клещами держит его?

— Это что у вас там? — приезжий тычет пальцем куда-то за гребень холма.

— Где? — председатель пытается выиграть время. Чем дольше длится экскурсия, тем сильнее он волнуется. — Что вы сказали?