Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Что он сбросил? — спрашивает старик, но ответа не слушает.

«Ястребок» буквально висит на хвосте у немца.

Тра-та-та-та-та-та! Тра-та! Тра-та-та!

— Дай ему! Дай! — чуть не плача умоляет старик, и Мария вторит:

— Дай!

Но то ли русский залетел слишком далеко за линию фронта, то ли у него кончились боеприпасы, так или иначе, он вдруг поворачивает обратно, а немецкий курьер продолжает улепетывать так стремительно, так потешно и так трусливо, что старик не удерживается, хватает топор и припускает за ним:

— Вот вам Сталин! Вот вам Москва!..

После этого Макс и Мориц три дня не появляются над хутором, и для Марии это настоящие именины сердца. Она побелила дом, перемыла полы, вытащила на перетруску подушки, дорожки, ковер, заодно выволокла и патефон, запустила пластинку, а сама трудится не покладая рук. Выносит застекленную фотографию — она и Андрей в день свадьбы. Над их неестественно пригнутыми друг к дружке головами — два целующихся голубка. Она протирает стекло, рамку, целует украдкой дорогой образ Андрея и начинает подпевать патефону:

Есть и старику чем заняться после вынужденного безделья. Он перебирает перед домом картошку и тоже мурлычет себе под нос:

А ты, Мария, хотела все бросить, все оставить гадам. Война-то, считай, кончилась!

— Так-таки?

— Ты меня слушай… Раз появились русские самолеты…

— Во-первых, это был только один, а прошло уже три дня!

— Зато фрицы сюда носа не кажут! Ха, в Москву захотели! Досталось свинье на небо взглянуть! Небось наши их в хвост и гриву гонят…

— Думаете, на станции уже наши?

— А что? Вот схожу да погляжу!

— Сходи́те, папа! Вдруг Андрей…

— Ты, Мария, вперед бога не забегай. Пушек-то не было слышно. Правда, и далеко… сорок верст. Давай лучше письмо ему напишем.

— Давайте!

— «А живем мы, сынок, хорошо…» — по обыкновению диктует старик, и Мария, кивая, пишет, тоже по обыкновению, свое: «Муженечек, свет мой ясный, истосковалась, изболелась я по тебе…» — «Картошка нынче удалась крупная…» — продолжает старик и, вдруг замолкнув, прислушивается к чему-то внутри себя. — Слушай, а что я ел сегодня?

— Почему вы спрашиваете?

— Да брюхо что-то крутит… — Старик поднимается и семенит к деревянному нужнику в глубине двора.

— Ох, если б и вправду война кончилась! — вздыхает Мария и переворачивает пластинку. — Сидим тут в глуши, ничего не знаем…

Она опускает иглу на пластинку, но вместо музыки двор заполняет знакомый грохот — нежданно-негаданно подкрался немец.

Пуф! — делает он и выпускает длинный, рвущийся на куски язык пламени.

Вспыхивает скирда за плетнем.

Пуф! — делает он снова, и огонь охватывает нужник.

Старик вылетает оттуда, придерживая руками штаны, мечется, не зная, куда бежать.

А самолет уже развернулся и снова набегает на них.

Пуф! Пуф! Пуф!

Пламя вырывается из воронки со шлангом, которую направляет вниз один из летчиков. Другой, подняв очки на лоб, хохочет.

Горит уже весь двор.

— Ха-ха! — кричит пилот в рупор. — Мужик думать: немец капут?!

Страшный сон старика сбывается наяву. Он раскидывает руки и прижимается к стене дома, словно надеется своим телом укрыть его от огня. Что у них останется, если дом сгорит?..

Штаны с него падают.

— Я не думал, не думал!.. Пожалейте!

Вспыхивает под струей огнемета вторая скирда.

— Не взять Москву — взять мужик! — вещает жестяной голос с неба, в третий раз проносясь над домом.

— Выкуси!

Старик подхватывает штаны и бросается к своим «болас» — к оружию, изготовленному три ночи назад, но огнемет опережает его — пуф! Старик отшатывается, а перед ним — пуф! — вырастает новый столб пламени из ноздрей дракона.

— Мы сказать: мужик, дай жена! — громыхает рупор при новом заходе. — Гут?

Пуф! Пуф! Пуф! Пламя со всех сторон окружает старика, и он скачет в огненном круге, словно красный петух.

— Гут! — машет он руками и снова хватается за штаны. — Дам жену!

— Мы сказать: пусть твой жена будет голый! Гут?

Пуф! Пуф! Чадный огонь стелется по траве.

Самолет удаляется.

Старик в ужасе.

— Разденься! — кричит он снохе.

— Что вы сказали?

Мария заползла под стол и, конечно, ничего не слышит оттуда.

— Разденься, дура!

— Не слышу! — показывает она.