Николае Есиненку - Деревянная пушка

Потом начали гореть ноги, особенно ступни, и он разулся.

Потом он почувствовал, что устало все тело, и, вынув нож, срезал себе крепкий посох.

Но вот у него засосало под ложечкой, все сильней и сильней, и на сей раз пришлось остановиться: есть на ходу старик не умел. Он выбрал у родника местечко поровнее, расстелил под кустом телогрейку, развернул рушник и стал «накрывать на стол».

Вчера Мария дулась на него целый день, но потом все же стала собирать в дорогу. Грех жаловаться, хорошая ему попалась невестка.

Старик вынимает и раскладывает на полотенце мамалыгу, полукруг брынзы, лук, несколько огурчиков, идет к роднику, ополаскивает лицо и руки, долго моет распухшие ноги, поудобнее усаживается на телогрейке, расстегивает ворот рубахи, крестится и начинает неторопливо есть. Медленно отламывает кусочек мамалыги и кусочек брынзы, собирает их в щепоть, кладет в рот, откусывает от луковицы, хрустит огурцом. Медленно жует и думает, думает…

— Хей, партизан! — зовет кто-то.

Старик поворачивает голову и, ни больше ни меньше, видит в нескольких шагах наставленный на него автомат. Автомат держит рыжий немец в пилотке и куртке с засученными рукавами — настоящий бандит.

— Ты меня? — старик на всякий случай озирается.

— Йа, йа! Ауф! Цур зайте! Лос! — немец сопровождает приказы выразительными жестами. — Встать!

— Докажи.

— Я тебе докажить! Встать!

— Ну, встал… — старик поднимается. — А дальше что?

— В сторону! Марш! — командует немец. — Хенде хох!

Старик поднимает руки.

— Керт ойх! Кругом!

Старик поворачивается спиной. Немец подходит к рушнику, берет мамалыгу, нюхает, отбрасывает в сторону. Нюхает брынзу, хочет выбросить, но передумывает, пробует. Ничего, понравилось. Годится и молдавская мамалыга: подбирает ее, усаживается, жадно ест.

Старик, оглянувшись через плечо на автомат, пытается опустить руки, но рыжий сразу берет его на прицел:

— Хенде!

Как он успевает жрать, держать старика на мушке и при этом рыться в котомке, нормальному человеку не понять. Только фашист такое может.

— Там больше ничего нет, — косится назад старик. — И хватит трескать: я тоже голоден.

— Хенде! — снова рычит немец, потом, видимо насытившись, встает и приказывает старику идти куда-то. — Лос! Лос!

— А это все так и останется? — ворчит старик, жалея свое бедное добро.

— Лос! — немец толкает его автоматом в спину.

Они спускаются по косогору к шоссе, где стоит на обочине немецкая легковушка с открытым верхом. В ней сидит человек со связанными за спиной руками и следами побоев на лице. Его рубаха разорвана. Рядом с ним — второй немец, тоже с автоматом.

Увидев старика, немцы с гоготом вылезают из машины, а тот, который его привел, что-то объясняет им. Оба, шофер и конвоир, бегут в лес — доедать объедки.

Рыжий закуривает.

Старик, помявшись, осторожно обращается к пленнику:

— Вы кто будете?

— Из Флорен, — отвечает тот, с трудом шевеля разбитыми губами.

— Флорены? А где это?

— Возле Окиты.

— А… знаю. За что они тебя?

— Как сказать… — Связанный делает глотательное движение. — Остановился у нас ихний генерал, а ночью — к моей бабе. Я и облил его кипятком из чугунка.

— Кипятком? — старика передергивает. — Лез, что ли?

— Как сказать…

— А она?

— Ну, сонная… тут я его и кипятком.

— И?

— Хенде! — напоминает рыжий немец, шевельнув автоматом.

Старик испуганно вздергивает руки.

— И что тебе теперь будет?

— Говорят, повесят.

— Повесят?.. — Старик с состраданием смотрит на пленника и пытается утешить его рассказом о своих невзгодах: — А я вот на станцию собрался. Беда у меня.

— Там немцы. Везде немцы.

— И что мне теперь, а? Как быть с проклятым аэропланом?

— С каким аэропланом?

— Понимаешь… — Старик начинает путанно объяснять, что за несчастье свалилось на его голову. Он машет руками, изображая самолет, «пикирует».

Рыжий немец с недоумением наблюдает за ним.

Из чащи спускаются шофер и конвойный, довольные, громко рыгающие. Один из них грызет огурец.

Немцы о чем-то советуются, потом связывают старику руки и заталкивают в машину.

— Партизан, пу-пу!

Шофер садится за руль, машина трогается.

— Куда они меня? — волнуется старик. — Приятель, скажи им, чтобы отпустили. Я же ничего не сделал… сноха одна дома… не управится!.. А если аэроплан опять прилетит?

— Дед, ты заговариваешься, что ли? — спрашивает пленник.

— Это почему же?

— Потому что нас рядом повесят.