Николае Есиненку - Деревянная пушка

Дом догорает.

— Не-ет!.. — кричит старик и падает с кровати.

Он лежит на полу весь мокрый.

Поднимает голову, видит спящую невестку.

Она сбросила с себя одеяло, разметалась по постели. Высокая грудь дышит ровно, стройные ноги согнуты в коленях. Ее изможденное лицо прекрасно. Словно почувствовав взгляд старика, она не просыпаясь одергивает сорочку.

Старик утирает лоб и выходит во двор.

На небе ни облачка. А вокруг раскинулся волшебный мир. Где-то в лощине подает голос перепелка, над холмом всплывает величавое алое солнце, просыпаются кузнечики, и высоко-высоко над головой тает в солнечном золоте черный крестик фашистского самолета.

— Ишь ты, как высоко сегодня летит!.. Мария, выйди-ка!

— Что там еще пропало? — Сонная Мария, оправляя юбку, появляется на пороге. Она еще не опомнилась после вчерашнего и, пожалуй, не очень бы удивилась, если бы узнала, что Макс и Мориц, пока они спали, похитили дом.

— Странное дело… пролетели и не тронули… — Старик задумывается. — Может, им русские всыпали на фронте? Хорошо бы…

— А вон опять что-то бросили!

— Докажи!

— Сами смотрите.

Зоркие глаза Марии приметили на траве за речкой пакет.

— Неси сюда! Не разворачивай.

У воды невестка приподнимает подол рубахи, переходит речку, подбирает пакет, возвращается…

«Мужик! У Макс и Мориц сегодня праздник! Сталин капут! Завтра Макс и Мориц себя фотографировать ам Красный площадь. Сказать спаси бог, мужик».

Старик чернеет.

— Что они еще хотят? — в испуге спрашивает Мария.

— Молчать! — орет он, вскакивая. — Только о себе думаешь! Разоспалась!.. — Он рвет письмо на мелкие клочки. — Посмотри, где солнце! Да и картофель давно пора копать!..

Он хватает топор и, словно ища успокоения в работе, начинает рубить дрова, яростно, с придыхом, как в молодости.

— Х-ха!.. Х-ха!.. Х-ха!..

Мария, пожав плечами, — опять, мол, не с той ноги встал! — берется за дело: приносит Флорике охапку свежей травы, ополаскивает подойник, моет руки, садится доить корову.

— Х-ха!.. Х-ха!.. — стервенеет старик.

— Папа! — невестка поворачивает к нему голову и локтем заслоняется от солнца. — Зачем нам сейчас дрова? Хлеб еще есть, печь скоро не будем. Картошку, сами говорили, надо копать…

— Цыц! — ударом ноги он отворяет дверь сарая и, отбросив топор, входит внутрь.

Бросается лицом вниз на солому, катается по земле, плачет глухим стариковским плачем.

— Все, значит, сыночек мой, кровиночка моя! Взяли гады Москву! Не увидим мы тебя больше, конец! Лучше б я умер, а ты жил!.. Господи, если он мертв…

И стонет.

Он почти забыл лицо своего сына Андрея. Зато хорошо помнит его маленьким, таким, каким о был, когда жила на свете жена старика, а сам старик стариком еще не был. И помнит еще день проводов, когда Андрей уезжал на фронт. Это было в конце июня сорок первого года. На станции. И все это он видит теперь заново.

Станция… Мария плачет… Андрей улыбается… А духовой оркестр все играет.

— Береги Марию, — говорит Андрей. — Мне она жена, а тебе дочь. И себя береги. Я хочу застать вас обоих, когда вернусь.

— Ни о чем не тревожься, — отвечает старик.

— Мы скоро…

А оркестр все играет.

— С хутора никуда не уходите! — кричит Андрей. — Даже если придут немцы, они у вас не задержатся: слишком далеко от шоссе и железной дороги. А мы скоро, скоро…

— Да-да… не уйдем, — отвечает старик.

Андрей говорил еще что-то, но последних слов уже нельзя было разобрать.

Стонет старик, до крови прикусывает руку.

— Папа, смотрите! — пронзительно кричит сноха у двери сарая и показывает в небо, куда-то на восток. — Смотрите!

Старик вскакивает, бросается к двери.

В небе — два самолета. Один, что пониже, удирает, другой, сверху, догоняет его.

— Смотрите, смотрите!

К рокоту моторов примешиваются короткие пулеметные очереди, словно отрывается, хрустя, древесная кора с гнилого ствола. И еще что-то напоминает старику этот звук, что-то совсем недавнее, но что — он не может вспомнить.

Через несколько секунд расстановка сил проясняется: удирают, прижимаясь к земле, чуть ли не петляя между деревьями, гороховые шуты Макс и Мориц, а преследует их истребитель с красными звездами на крыльях.

— Вот вам праздник! — старик подпрыгивает, как мальчишка. — Вот вам гулянье на Красной площади!

Советский самолет устремляется в пике, строча сразу из двух пулеметов, а немец, желая, видимо, облегчить свой вес, сбрасывает с борта какой-то блестящий тяжелый предмет и углубляется в хорошо знакомую ему лощину.