Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Цемент! — догадывается старик, торопливо общупывая себя.

Его волосы превратились в каменную шапку. То же — у Марии.

Они переглядываются.

Через час старик и Мария обриты наголо, корова — пострижена. Хоть плачь, хоть смейся, хоть волком вой…

Мария носит воду из колодца, старик тоже. Поливает все, что видит вокруг: сено, сарай, стол, летнюю печь, завалинку, окна, стены дома… И как бы невзначай обливает невестку.

— Хо! Что с вами? — она отскакивает.

— Знаешь, где у него слабое место?

— Вы о чем?

— Об аэроплане думаю… Так знаешь, где у него слабое место? Ветрянка.

— Что?

— Ну, мельница эта… что крутится всегда. Пропеллер!

— Я вижу, вы никак не угомонитесь.

— Ну, я же и говорю… Если эту штуку как-нибудь запутать, он ткнется в землю. И я придумал, что надо сделать. Сегодня же! Сейчас! Одного или даже двух арканов мало. Но ведь не может быть, чтобы эти вонючие фрицы были хитрее нас. Давай за дело!

— Поздно… спать хочется.

— Выспимся, когда немца собьем.

Луна взошла — старик и Мария рубят деревянные чурки.

Луна в зените — старик и Мария вяжут поленья к веревкам.

Луна совсем низко над горизонтом — старик и Мария тренируются.

— Теперь представь, что луна — это аэроплан. Так?

Держишь оба полена в руке, веревку подбираешь, чтобы не мешала, и, когда он подлетит, бросаешь!

— Куда?

— На луну, я же тебе толкую!

— Не докину… — Мария дрожит от холода и усталости.

— Докинешь! Если бросить правильно, ветрянка запутается… Ну-ка попробуй!

— А почему я?

— Потому что я буду ловить его арканом. Тут нужна твердая рука. А ты ляжешь в засаде за плетнем… вот здесь. Ты атакуешь отсюда, а я — от сарая. Спросишь — почему? Здесь — самая нижняя точка его полета. Ветрянка остановится, а я накину аркан ему на хвост. Ясно?

— Они убьют нас!

— Нет! Мы им живыми нужны, иначе кого они будут обирать? Ступай-ка проверь, крепко ли аркан привязан к сараю.

— А если сарай сломается?

— Тебе сарай дороже нашей жизни?

— Может, все-таки лучше к дереву?

— Давай к дереву… И надо еще побросать, набить руку.

— У меня руки и без того болят. Устала.

— Вот я и говорю: навык нужен… Давай!

— А если они посадят самолет за холм, где поле?

— Негде им приземляться, а то бы давно сели… Отчего Флорика мычит?

— Я уже отвела ее в обору.

— А травы дала? Сухой, не росной?

— Дала.

— Так чего ж ей мычать?

— Змея сосет ее! — вдруг догадывается Мария.

— Ах ты, мать честная…

Старик хватает топор и, не разбирая дороги, кубарем летит с косогора.

Ядовитая гадина обвилась вокруг ноги Флорики и вцепилась в ее вымя. Старик подбегает, гадюка соскальзывает наземь, он наносит сильный и точный удар, снова вскидывает топор… и вдруг цепенеет, услышав над самой головой яростное шипение. Осторожно поднимает глаза. К лезвию топора пристала отрубленная треугольная головка змеи — бесстрастно смотрят красноватые тупые глазки, зубастая пасть приоткрыта, взад-вперед скользит черный раздвоенный язычок. Старик в ужасе отбрасывает топор и тут же, спохватившись, наступает на него всей тяжестью. Раздается короткий противный хруст…

— Ах ты, Гитлер… Ну, а теперь спать! — решает старик.

Но сон не идет. Не идет сон.

Старик слышит и не слышит, спит и не знает, спит он или бодрствует. А видится ему пылающий родной дом и кружащий над ним немецкий курьер. С треском лопаются оконные стекла, а Макс и Мориц палят сверху из рогаток и кричат:

— Мужик, выходить! Если не слушаться, мы расстрелять мужик!

— Нет! Нет! — Старик ползет на коленях вперед, пытается объяснить, что он ни в чем не виноват перед ними… он все готов им отдать… лишь бы сжалились! — Найн! — кричит он им по-немецки. — Нихт шиссен! Дер бауэр ист гут! Мужик есть добрый! Не стреляйте!

Но Макс и Мориц не слушают его. Их глаза, подернутые матовой пленкой, наливаются красным светом, и кружит, кружит над пылающим домом ненавистный самолет.

— Мы сказать: мужик, дай курка! Мужик, дай яйки! Дай рыба-фиш!

— Я дам, дам! — умоляет старик. — Сейчас наловим — и дам!

— Эс ист шпэт! — безжалостно отвечают фрицы. — Позд-но!

И хохочут, разевая зубастые пасти. Макс садится на хвост самолета, Мориц — перед кабиной, и, болтая ногами, оба качаются, как дети, — вверх-вниз, вверх-вниз. Потом Макс отбрасывает рогатку и вынимает пистолет. Целится.

— Нет! Нет! — вопит старик.

Пуля ударяет его в лоб и отскакивает.

Это немецкая карамелька.

Фрицы хохочут.