Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Ври больше!

— Газеты надо читать, лапушка.

— Как, в сегодняшней газете?! Обожди минутку, я хочу Дима обрадовать… Дим! Дим!.. Ох, я и забыла, что он в магазине. Представляешь, что с ним будет! Кто-кто, а Дим мог еще работать. В нашем театре второго такого актера не было. И что? Просто взяли и выгнали? И в газете написали?

— Ну, сама понимаешь, в газете так не пишут. И приказа еще нет. Но тут критическая статья, а это кое-что да значит, а?

— Сколько раз я просила Дима, чтобы покупал свежие газеты! Но он же упрям как не знаю кто… Постой, а чья статья?

— Подписано: Оптимист.

— Ух ты!

— Ага. Черным по белому: пьеса уважаемого и почтенного такого-то, директора нашего театра, раньше называлась по-другому. Он не переделал ни одной реплики, только изменил имена персонажей… Представляешь?

— Так и написано?

— Чтоб мне провалиться!

— Грета, сколько я тебя помню, ты всю жизнь проваливалась, и ничего… Не обижайся, я тебе верю. Так, значит, не известно, кто автор этого фельетона?

— Я же тебе сказала: Оптимист.

— Выходит, нашего директора причесал его же дружок?

— А ты не знала, что всякая дружба кончается каким-нибудь свинством?

— Все понятно: у этого Оптимиста одна несчастная пьеса, и ту играют не чаще раза в месяц. Есть все же справедливость на свете, скажи!

— Само собой. А видела бы ты, что сегодня творилось в театре! Репетиции начинаются в десять, а народ собрался уже к девяти, у каждого газета под мышкой! Все по углам — читают, шушукаются, хихикают…

— Ты из театра звонишь?

— Из театра. Битых два часа.

— Ох, как бы мне сейчас хотелось там быть… Дим!.. Ты извини, Грета, но я должна сообщить новость Диму!

— Приходите вместе.

— Дим, ты еще не пришел?.. Ну, а он-то, Грета?

— Кто он?

— Ну, он-то как воспринял?

— Бес его ведает! Как пришел, сразу заперся в кабинете.

— Но он уже знает?

— Еще бы! Заперся и ждет решения сверху. С газетой, моя дорогая, не шутят!

— Ну и отлично… А что его секретарша и прочие лизоблюды?

— Сразу отступились от него — теперь к коллективу подлизываются. А эта гусыня… надо отдать ей должное, она неплохая баба, всякие пикантные штуки про него рассказала… Да, кстати, ты помнишь Годжу?

— А кто он такой?

— Как же… известный!

— Грета, я так давно не была в театре, что…

— Годжу ты должна знать: в твоем последнем спектакле он играл милиционера — вбегал, отдавал честь, выкручивал тому подлецу руки и уводил его… Вспомнила?

— Но он только милиционеров и играл. И еще барабанщиков.

— И тем не менее, поверь, талантливый парень. Просто при этом директоре ему ходу не было.

— И что?

— О чем ты?

— Ты начала про Годжу…

— Ах да! Так вот, сегодня он показал себя настоящим героем.

— Дал ему по морде?

— Директору — по морде?

— Вообще убить надо было!

— Да ну, это уж слишком… и потом, не думаю, что такой стиль…

— Так что же он совершил, ваш герой?

— Понимаешь, Стема, мы все хихикали по углам и гримерным, но только один посмел войти к директору и швырнуть ему газету.

— Годжа?

— Он. Мы сидим обсуждаем обстановку, вдруг прибегает костюмерша: «Годжа у директора!» Мы окаменели: ах, подлец, сочувствие полез выражать! Разозлились ужасно, собрались у двери кабинета, чтобы, когда он выйдет, высказать ему общее фэ. Стоим ждем… И что же слышим? «Вон!»

— Это директор ему?!

— В том-то и дело, что нет. Он — директору.

— В каком смысле?

— Ты слушай… Дверь распахивается, и мы видим Годжу, который показывает директору на выход, а тот сидит в кресле совершенно уничтоженный. «Вон! — повторяет Годжа и хладнокровно добавляет: — Кресло можете взять с собой, мы вам его дарим!» Представляешь? Мы его качать хотели, но он очень тяжелый…

— Да, Грета, новости потрясающие, и я не успокоюсь, пока не расскажу все Диму. Он будет на седьмом небе от радости. Дим! Дим!.. Ага, пришел наконец! Слушай…

— Дим, ты спишь?

— Нет. А ты?

— Можно я тебе что-то скажу?

— У меня из головы не идет история с директором.

— Здорово, а? Люди столько лет страдали из-за одного болвана, а кто его свалил? Первый друг.

— Боюсь, дело еще не кончено.

— Да ведь в газете написано!.. Воображаю, как они сейчас суетятся в министерстве культуры. Могу спорить, что и сам министр не спит.

— Думаешь?

— Больше чем уверена: с газетой шутки плохи.

— Молодец Годжа… Я лично никогда бы не осмелился…

— Почему? С тех пор как мы вышли на пенсию, можно себе позволить говорить правду кому угодно.