Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Ничего дурного не вижу. Мы были артистами и артистами остаемся. Если хочешь знать, мне и здесь, в автобусе, все кажется, что я на сцене, перед зрителями. А тебе?

— Мне кажется… что ты собрался пролить слезу в честь нашего славного прошлого.

— Слезу не слезу, а нас все-таки рано выперли.

— Кто знает, мой дорогой, когда рано, а когда — в самый раз? Я еще ни в одних мемуарах не встречала признания, что вот, мол, человек почувствовал потребность освободить место на сцене. И я такая же: умру с мыслью, что могла еще приносить пользу театру, публике… Что молчишь — есть хочешь?

— Нет, я думаю об этих песчаных каскадах. Грандиозно все-таки. В Москве, в стереокино, я видел Ниагарский водопад. Мне тогда показалось, что поток унесет меня из зала, что я не справлюсь с этой ревущей водой… А оказывается, зыбучие пески страшнее.

— Неужели ты испугался?

— Это не страх — ужас. Я не знал, что пески могут так двигаться. Я чувствовал, что задыхаюсь: эта лавина текла прямо с небес на мои плечи, на голову… как в могиле.

— Так вот почему ты вздрагивал!

— А я вздрагивал?

— Ну, плечами передергивал. Я думала, тебе холодно.

— Не то что холодно, а просто мороз по коже: миллиарды тонн — кошмар! Как они ухитрились это снять, ума не приложу. В какой-то миг мне показалось, что артист гибнет по-настоящему, без дураков, что пески затянут его…

— Это когда он бросился спасать девушку?

— Нет! Когда он ее вытащил, а сам опять соскользнул в песчаную реку. Падение выглядело непритворным. Убежден, что при съемках были и жертвы… надо полистать журналы.

— Что ты сказал?

— Говорю, интересно, где это снимали?

— Ты что, в первый раз в кино? В павильоне, где же.

— В павильоне так не снимешь…

— Ты билеты взял?

— В кино без билетов не пускают.

— Да нет! Талончики, говорю, прокомпостировал?

— Конечно. Сразу при входе.

— Хорошо… Так что ты говорил?

— Когда?

— Ты что-то рассказывал… про Ниагару.

— А-а… я просто хотел сказать, что ни вода, ни песок, ни камень никогда не производили на меня такого сильного впечатления. Если на свете действительно бывает такое, то стоит жить хотя бы ради того, чтобы один раз это увидеть наяву. Потрясающе: ни берегов, ни… Мы не проехали?

— Я думала, ты следишь.

— А ты чем занята?

— Ах, оставь меня, Дим! Ты даже не представляешь, о чем я сейчас думаю…

— Грета?

— Это ты, Стема?

— Положи трубку, я еще раз наберу тебя… Ничего не слышно… Алло, Грета?

— Да-да, теперь хорошо?

— Нормально. Где ты ходишь?

— Я? Лучше скажи, где ходишь ты? Два часа без перерыва тебе звоню.

— А что, новости какие-нибудь?

— У вас телефон не в порядке? Никто не брал трубку…

— В кино ходили, черт бы его драл.

— Ты еще ходишь в кино?

— Дим потащил меня… но не об этом речь. Послушай, я тебе звонила минут пятнадцать назад — где ты была?

— На балконе.

— А я уже бог знает что вообразила. Чуть не бросилась к тебе.

— Что-то случилось?

— Случилось. И я хочу поскорее тебе рассказать, пока Дим в магазине. Если он услышит, что я опять про это…

— Про что — про это?

— Не перебивай меня.

— Я вся — внимание: кишиневские новости стоят дорого. Валяй, дорогая.

— Грета, ты знаешь мое окно, которое выходит на улицу?

— Еще бы!

— Так вот, прямо против моего окна строят новый дом.

— Не может быть! Там же магазин.

— Ты точь-в-точь как мой Дим. Прямо Фома неверующий. Я ему показываю, а он не верит, хоть убей. И ты такая же. Тебе говорят, строится дом, а ты: не может быть!

— Ну, дальше…

— Слушай, ты чирикнутая или только притворяешься? Почему ты мне не веришь, когда я говорю, что напротив нашего дома строится другой?

— Я верю… раз ты так настаиваешь.

— Собственно, он еще не строится — пока забили только один колышек, обозначили место, где будет строиться. А этот упрямый Дим утверждает, что никакой стройки не будет.

— Пусть будет. Дальше.

— Все. Я говорю, что строится. Приезжали инженеры, обмерили площадку, забили колышек…

— Стема, дорогая, зачем ты сама создаешь себе проблемы?

— Да как же не создавать, когда…

— В конце концов, если он будет заслонять тебе свет, обменяешь квартиру.

— Сказать легко! Столько лет здесь жили — и вдруг… Но я опять же не об этом. Понимаешь, не могу убедить Дима, что стройка будет. Он стоит насмерть…

— Знаешь, Стема, если ты себе втемяшила… Дай-ка я тебе расскажу кое-что поинтереснее. Представь, наш бесценный и многоуважаемый директор, будь ему земля пухом, почтенный и распрелюбимейший… короче, его поперли!