Анатолий Афанасьев - Искушение

— Убил? — спросила Наденька. — Врага?

— Прикончил! — счастливо кивнул мальчик. — Одним стало поменьше.

Федор Анатольевич по дороге в школу пытался сообразить, что происходит. Ощущение перемен прямо-таки витало в воздухе, но с чем оно было связано, он не мог понять. Нечего греха таить, про девушку Надю он не забывал, хорошо помнил, как попили они винца в кафе, такое не забывается сразу, такую встречу не забывает сразу одинокий мужчина средних лет, давно и умело воспитавший в себе скепсис по отношению к женщинам, уверенный, что кого-кого, а уж его-то не сбить с толку мишурными женскими чарами (ох, как мучили его иной раз жаркие ночные видения!) — нет, он не забыл доверчивую девушку, но в мыслях допустить не мог, что она выполнит свое дурацкое обещание. Так вот выполнила, принесла игрушку. Ну и что с того? Не плясать же теперь краковяк посреди улицы. А ноги его тем не менее приплясывали, с особой твердостью топтали мостовую, и в душе шевелилось терпкое серебряное беспокойство. Много ли надо уставшему, загнанному в угол человеку? Для осторожной радости?

Быстро, легко шагал Федор Анатольевич и улыбался солнышку, домам, серым, тучно вспархивающим из-под ног бесстыдным птицам — голубям. Он даже толком не сознавал, куда идет, но спешил чрезвычайно. Точнее, он помнил, что направляется к классной даме сына, но не давал себе отчета, откуда вдруг столько энергии появилось в его походке, откуда веселая расхристанность души, сопутствующая приближению к печальной, в общем-то, цели.

«Ах! — скрипело в сердце Федора Анатольевича. — И то подумать. Мытарься не мытарься, а жить продолжать, конечно, стоит того. Надо жить бодрее, достойнее — ради сына, ради себя самого. Надо, может быть, взять себя когда-нибудь в руки и попробовать еще разок рвануться, промчаться по этой призрачной гаревой дорожке, где так много бегунов в начале и совсем мало у финиша».

У школы Федор Анатольевич притормозил, отряхнул с себя неряшливые глупенькие мыслишки и вошел в вестибюль сосредоточенный, мрачноватый, знающий себе цену мужчина с легким пивным перегаром. Он прошел на второй этаж в учительскую и, открывая дверь, успел обернуться памятью к своим собственным школьным денечкам, когда за такой же дверью с такой же надписью скрывалось нечто недоступное обыкновенному пониманию, нечто таинственное и зловещее.

Что там они все вместе делают — учителя наши? Разве возможно быть им всем вместе, как обыкновенным людям?

— Екатерина Исаевна, я отец Алеши Пугачева, — доложил Федор Анатольевич.

— А я помню вас, помню, — без злорадства, но и без радости откликнулась учительница. — Очень хорошо, что соизволили прийти наконец… Подождите минуту, сейчас мы побеседуем.

Он видел в щель прикрытой двери, как она доспорила о чем-то с профессорского вида педагогом, домахала перед ним тоненькими среди модных широких рукавов платья ручками, как понесла к нему, Пугачеву, полное, тугое женское тело, именно тугое и женское, а не какой-нибудь затянутый в пеструю ткань скелет, и он обратил на это внимание. И пока они шли по коридору, отыскивая пустой класс, он еще раз отметил, что идет рядом с женщиной, обыкновенной толстой бабой, вдобавок с измазанным мелом левым ухом.

«А чего ты ожидал-то? Чего? — надавил на свое дурашливое настроение Федор Анатольевич. — Может быть, ты ожидал встретить Сухомлинского?»

Екатерина Исаевна начала разговор на задушевной ноте.

— Мальчик ваш, Федор Анатольевич, трудный ребенок, трудный — это сразу бросается в глаза. Вы согласны со мной?

— Все дети трудные, — кивнул Пугачев, набираясь терпения: у него не было возможности портить отношения с человеком, который будет учить сына уму-разуму не один год. — На то они и дети.

Екатерина Исаевна поморщилась, откинула со лба кокетливую прядь волос.

— Да, конечно. Я вас понимаю… У вас ведь один ребенок, которого вы не смогли воспитать, а у меня их сорок. Ну-ка, прикиньте, у кого больше возможностей сравнивать и делать выводы! — Она даже с какой-то жалостью взглянула на Пугачева, вероятно, и он был для нее кем-то вроде трудного ребенка, не более того. В интонациях, в манере вскидывать брови, еще в чем-то неуловимом чувствовалось, как надежно уверена в себе классная руководительница, как она ясно понимает суть вещей.

— Позвольте, — мягко заметил Пугачев. — Но у вас было слишком мало времени определить… Зачем же сразу такой ярлык — трудный ребенок? (Про себя прикинул, сколько ей может быть лет, и решил: они ровесники, немного за тридцать.)