Анатолий Афанасьев - Искушение

— Да, да, — плаксиво ответила Надя. — Да, именно. У нас у всех синяки до сих пор не заживают.

— В наше время?! — ужаснулась добрая старушка. — Почему же вы не жаловались? В гороно, в исполком?

Наденька потупила очи, промямлила:

— Он грозил убить. Мы боялись.

Англичанка дрожащей рукой вывела ей «отлично» и сделала движение, словно хотела проводить до дверей, а может быть, и до дома.

Виктор ее дожидался.

— Ну, что?

— А у тебя?

— У меня — «отлично».

— Хитрый ты очень, Витя. Отвечал-то ты на тройку, не больше. Охмурил бабушку.

— Что поделаешь, — согласился Виктор без смущения. — Очень учиться охота. У тебя, конечно, тоже «отлично»?

— У меня, конечно. Честный пятерик, заслуженный. А у тебя ворованный.

Виктор опять не понимал, шутит она или всерьез возмущена.

— Я, Наденька, чтобы в университет поступить, могу на преступление решиться.

— Ух ты!

— Пойдем куда-нибудь, Надь…

— Меня от дружбы с обманщиками всегда родители предостерегали… Ой! Я же их, бедных, похоронила.

— Как похоронила? Недавно?

— Твое-то какое дело? Это наша семейная трагедия, она тебя не касается.

Виктор подумал о том, что скорее всего его примут, и черт с ней, с этой взбалмошной девчонкой. Главное — его примут в университет.

— Надя, как ты тогда, в кафе? Ну, с этим пьяницей, как у вас кончилось?

Наденька остро на него взглянула, ища подвоха. Нет, молодой человек моргал совершенно невинно.

— Ладно, Витя, — сказала она. — Поздравляю тебя с окончанием вступительных экзаменов. Увидимся первого сентября.

Через два дня вывесили списки. Надя со спокойным сердцем разыскала свою фамилию. Порадовалась втихомолку, стараясь не выглядеть идиоткой, подобно некоторым, подпрыгивающим возле стенда наподобие козликов. Хотела узнать, поступил ли Виктор, но фамилии его она не помнила. А может, он ее и не называл.

Первого сентября Виктор, сияющий, опустился рядом с ней на скамью в аудитории и буквально через пять минут начал хватать за руки. Хватал он ее за руки и второго, и третьего, и четвертого сентября, просто-таки изводил первобытным ухаживанием.

— Взял за руку, — сказала ему Наденька. — Обязан немедленно жениться.

— Когда хочешь, — ответил Виктор, вперяя взор в стену за ее спиной.

Она видела, что с ним происходит, и гордилась собой, и недоумевала, и злилась. Она сумела внушить любовь, и оказалось, что это не так уж и приятно. Скорее обременительно. Виктор Муравьев — достойный во всех отношениях юноша. С ним нехорошо шутить. Да и опасно. Кто знает, на что он способен. Хватает пока за руки, а потом — шасть! — и за горло. Передавит ее нежное горлышко железными пальцами — нечем будет дышать. Но разве она виновата?

— Ты далеко-то не заходи, — предостерегла Надя. — Не увлекайся слишком. Держи себя в разумных пределах.

— Почему? — спрашивал Виктор.

— Потому что я не желаю.

— Чего не желаешь? Чего?

— Ничего такого.

Две недели прошли в каком-то сумасшествии. Виктор не отставал от нее ни на шаг, мешал обживаться в новой среде, не давал знакомиться ни с кем. Они двое в группе были как посторонние тени. На занятиях, в библиотеке, везде, где с шумом, с шуточками, упоительно начиналась новая студенческая жизнь, он сопел и тяжело топтался у нее за спиной. Наваждение какое-то.

И она сказала Виктору грубые слова.

— Ты присосался ко мне, как клещ, — сказала она. — Это нечестно, пошло и смешно. Если тебе свойственно быть смешным, то пощади меня.

Побледневшее лицо его уродовали закатные серые полосы. Слушая ее, он поджал губы и стал похож на больного старика, который на всякий случай заглянул последний раз к врачу.

— Что мне делать! — пробормотал он, не ожидая от нее сочувствия. — Что же мне теперь делать? Остается начать пить, как твой приятель из кафе. Но у него хоть есть ребенок. Это твой ребенок, Надя?

— Вот, — сказала Наденька. — Теперь я не стану разговаривать с тобой вообще целый месяц. Потому что ты мне нахамил.

Это было в пятницу, а в субботу она красиво упаковала духовой пистолет и поехала в гости по адресу, который послушно всплыл из памяти по первому требованию.

— Может быть, — сказал Федор Анатольевич, — вы немножко поиграете с Алешенькой, пока я сбегаю в школу? Всего полчасика?

— Поиграем, — согласилась Наденька. — И обед доварим. Вы ведь об этом беспокоитесь? Солили хоть суп-то?

— Солил. И мясо солил.

— Алексей, справимся?

— Иди, папа. Там тебя ждут.

Алеша развернул пистолет и разглядывал его с тем восторгом обладания, который у детей бывает сильнее, чем у взрослых страх смерти. Он покачал пистолет — тяжелый для его руки, прицелился в окно, пискнул с глупо-блаженным смехом: пуф! — и нету!