Анатолий Афанасьев - Искушение

— Тесен мир, тесен, Ксюта! Это же так отлично, что ты мне встретилась. И главное, какое совпадение, я иду и думаю: вот бы чудесно было встретить Ксюту — и ты вот она.

— Перестань паясничать! — Ксюта небрежно, взрослым движением освободилась из его объятий. — Обещал в кино пригласить, а сам еле-еле узнал. Подумаешь какой!

— В кино? Я обещал? Идем! Вон кинотеатр за углом. Идем!

Он внезапно вспомнил, как она поцеловала его на прощание, умело, жадно, и смутился. О, не проста эта девочка в кожанке. А как прелестна. Пепельные пышные волосы из-под вязаной шапочки точно сиянье. Глаза глубокие, внимательные, а на донышке — смех. Губы полуоткрытые то ли улыбаются, то ли ждут.

— Я сегодня в кино не пойду. У нас завтра контрольная. Я к подружке иду заниматься.

— Ты еще в школе учишься?

— Уже в десятом классе, — она его обнадежила.

Он увязался ее провожать, подружка жила через два квартала. Расспросил о здоровье Федора Исмаиловича, о ее собственных успехах. Ему все любопытно было про нее знать. Она явилась как спасение, он это сразу понял. Он ей сказал, когда они подошли к дому подруги:

— Закончишь школу, сразу и поженимся, верно? Чего нам ждать.

— Можно и не ждать, — туманно ответила Ксюта. — У нас в параллельном классе две девчонки выскочили.

— Куда выскочили?

— Замуж, куда еще.

— Ты это серьезно?

— А ты серьезно?

Он взял ее за руку, отвел за угол, где не дуло. Уже смерклось, и фонари распустили по улицам и дворам длинные тени. Ксюта пожаловалась, что ей холодно и попросила потереть ей ладошки. Она вела женскую игру бесстрашно.

— Я тебе объясню, — сказал Боровков. — У меня сейчас кризис жанра. Я потерял из виду цель, к которой шел, и вот заметался как зафлажкованный волк. Даже могу совсем пропасть на темной дороге.

— А какая твоя цель?

— Этого тебе не понять. Да это и неважно. Суть в том, что мне надо упорядочить свою жизнь, перестать шарахаться из стороны в сторону. Времени у всех в обрез, а у меня особенно. Нельзя молиться сразу двум богам. Мы с тобой поженимся, родишь ребенка, и будем его потихоньку выращивать. Надо, чтобы тылы были надежны. Ты умеешь стряпать и стирать?

— Я такой вкусный борщ готовлю — пальчики оближешь, — ответила она, усмехнувшись. — Насчет этого не сомневайся. Можно мне обо всем рассказать папе?

— Можно, но пока не надо. Мы как-нибудь вместе придем и скажем. Дай-ка я тебя поцелую, котенок.

Они поцеловались, а потом Ксюта ему призналась, что давно в него влюблена. Она влюбилась в него по папиным рассказам, а однажды увидела его в спортзале на тренировке.

— Не думай, что я вертушка. Если хочешь знать, я даже не верю, что ты сейчас все правду говоришь. Ты от меня ведь не скроешься?

— Не скроюсь, от тебя некуда скрыться, — Боровков ощутил странное щекотание в висках. — Ступай, готовься к контрольной.

Она уходила от него медленно, низко свесив голову, как больная собачонка, но ни разу не оглянулась.

Странная мысль вдруг пришла ему в голову. Как же чудно выходит? Сначала ему сделали больно, а потом он, ища утешения, обязательно передаст эту боль кому-то другому, невинному. Заколдованный круг зла, где виноватых вроде нет. Но почему должна страдать эта милая девочка, такая добрая к нему? О, как же несправедлив этот мир к тем, кто беззащитен.

«Хорошо, что у тебя хватило сил не оглянуться, дорогая Ксюта», — подумал он.

День выдался на редкость муторный. Такие дни и раньше у него случались, ни один не прошел бесследно. Катерина Васильевна поставила на стол сковородку с котлетами, а сама ушла в комнату. Это был плохой признак.

— Мама, а ты ужинала? — он ее окликнул.

— Ужинала, ужинала, сынок.

— Ну, хоть чайку со мной попей.

Она и вовсе не ответила. Он слышал, как включила телевизор. Жевал тугие котлеты, запивал чаем и с Верой Андреевной откровенно беседовал. Теперь он мог себе это позволить, раз появилась у него Ксюта. Теперь встретиться с Верой не опасно, больше она над ним не властна. «Вот видишь, как получилось, дорогая, — говорил он в ее сникшее лицо. — Ты меня сначала оттолкнула, а потом приголубила, пожалела. Но ты всегда лгала. Зачем мне твоя ложь? Ее и так полно кругом. Я сам не святой, при удобном случае не раз врал, но не на крови, не по живому. Ты меня не приняла всерьез, не поверила, предрассудки тебе голову замутили. А я боюсь утонуть в твоей лжи. Один разок хлебнешь до ноздрей, после сто лет не отплюешься. Я и хлебнул. Не забуду вовек. Как ты передо мной стояла, неостывшая, влажная от любви, и нежно ворковала в трубку. Не подумай, это не ревность, нет, хотя очень похоже, согласен. На тебя надеяться нельзя, вот что я понял. Как же мы будем с тобой, если на тебя нельзя надеяться? Сама рассуди».