Анатолий Афанасьев - Искушение

— Ты родителей предупредил, что не придешь?

— У меня одна мама, отец умер давно. От ран умер. Я его не помню. Да, маму я не предупредил. Я первый раз так. Наверное, она не спит. Я сейчас встану и поеду к ней.

С этими словами он снова впал в забытье. Когда очнулся, через плотные шторы сквозил синеватый рассвет. Вера, опершись на локоть, глядела на него озабоченно.

— Что такое? — удивился Боровков. — День, что ли, начинается?

— Сережа, пора поднимать детей. Мне бы не хотелось, чтобы они застали тебя в постели.

— Да что они понимают?

Вера капризно свела брови.

— Представь себе — понимают.

Тут-то он окончательно уяснил, что ночь миновала.

— Ну да, — сказал скучая. — У тебя, конечно, был не один случай проверить — понимают или нет.

— Не будь занудой, Сережа!

— Хорошо, я залезу с головой под одеяло, а ты их уведи на кухню. Встать я не могу. У меня левая нога отнялась.

— Сережа!

— А художника ты тоже выгоняешь на мороз спозаранку?

Вера накинула на себя халатик и ушла от него. Он долго прислушивался к разным звукам: вот потекла вода в ванной, ага, Вера умывается, голубушка; вот прошествовала на кухню, зажгла газ, загремела посудой, открыла холодильник. Что делает теперь? Ничего не делает, сидит, и смотрит в окно, и думает, какого наглеца пригрела. Ага, прошлепала в детскую. «Вставайте, зайчата! Вставайте, сони! Ну-ка, кто лучше сделает тяги-потягушки, кому мама даст премию?..»

Боровкову показалось, что он задремал совсем ненадолго, но, когда открыл глаза, в комнате было совсем светло. Вера с обмотанной платком головой, бигуди накрутила, стояла перед ним.

— Вставай, медведь. Уже девятый час. Тебе никуда не надо идти? В институт не надо?

— А где дети?

— Я их в садик отвела.

— Какая жалость. Я же обещал рассказать им сказку. Ну ничего, вечером расскажу.

Вера смешливо сощурилась.

— Ты что, здесь навеки поселился?

— А чего? Лучше нигде не будет. Институт я решил бросить все равно. Мне умные люди посоветовали.

— Я ставлю кофе. Через минуту не встанешь, пеняй на себя.

— А что ты мне сделаешь?

— Увидишь.

В голове было пусто, и в ушах гудело. Все-таки он позвонил домой. Ожидал, мать будет охать и ругаться, но Катерина Васильевна, убедившись, что с ним ничего не случилось, лишь спросила тусклым голосом, приедет ли он нынче ночевать.

— Ты извини, мама. Ты, наверное, волновалась? (Иезуитский вопрос, на него способны только ошалевшие от эгоизма сыновья.)

— Я вчера к ужину курицу потушила, как ты любишь. Теперь она будет разогретая, уже не то.

Завтрак Вера накрыла праздничный: красная икра в хрустальной вазочке, масло, копченая колбаса, яйца, какое-то небывалое «берлинское» печенье.

— Удалось все же поглядеть, как живут буржуи, — заметил Боровков, алчно набрасываясь на еду. Уютно было в кухоньке, горьковатый аромат кофе щекотал ноздри.

— Тебе во сколько на работу? — спросил Боровков.

— Сегодня к одиннадцати. А ты прогуливаешь?

— Первую лекцию. На семинар успею. Правда, я к нему не подготовился. Но ничего, как-нибудь пронесет.

Такой мирный между ними шел разговор, и Боровкову почудилось, что он не в первый раз завтракает на этой кухне, а уж эту женщину, с чуть припухшими синеватыми подглазьями, с милой домашней улыбкой, знает от самого рождения. Он об этом ей сказал:

— Пригрелся я у тебя, Вера. А на улице холод — б-р — того гляди дождь хлынет. Давай устроим себе медовый день. Никуда не пойдем, а только сходим в кино. Потом вернемся и завалимся спать до вечера.

Она протянула руку над столом и ласково потрепала его волосы. Он поцеловал по очереди ее хрупкие пальчики.

И тут позвонил Антон Вениаминович. Вера взяла телефон и ушла с ним в комнату. Боровков подумал немного, потом вышел в коридор и стал под дверью. Слышно ему было хорошо.

— Что ты, Антоша, — говорила Вера тоном оскорбленной невинности. — Весь вечер была дома… Ну конечно… Может быть, ты звонил после девяти, я рано отключила телефон… Что? Антон, как тебе не стыдно? Да это мне просто не нужно, какой ты смешной…

Боровков даже не заметил, как докурил сигарету и начал высасывать фильтр. Ему почудилось, что, несмотря на оскорбленную интонацию, Вера посмеивается. Непонятно только над кем, над бедным художником, которого обманывала, над ним, Боровковым, калифом на час, а может, и над собой, заплутавшей в трех соснах. Боровков узнал, что, оказывается, Вера с художником уговорились сегодня ехать на какую-то выставку, и он прождал ее у метро около получаса. Узнал он также, что Вера прихворнула, полночи не могла глаз сомкнуть от дикой головной боли, естественно, проспала. На какое-то время он перестал вникать в смысл ее объяснений, представил себя со стороны, сидящим на чужой кухне, сожравшим чужую икру, завладевшим чужой женщиной. Потом опять вслушался. Вера ворковала: