Анатолий Афанасьев - Искушение

— Вы задумайтесь, братья, — вещал он. — Дело ведь не только в абсолютной власти над своим телом и духом, вся суть в перспективах. Восток точно угадал направление. Запад устремился в космос, где его неминуемо ждут страшные потери и разочарования, а восточная философия, которая нам, снобам, большей частью представляется этаким экзотическим произрастанием, пристально вглядывается в бездны человеческой личности. Те же йоги умеют высвобождать такие резервы психики, которые сулят человечеству новый золотой век.

Боровков дурачился.

— Скажи, Вика, а как йоги смотрят на любовь? Я слыхал, они смотрят на нее созерцательно.

Брегет отвечал серьезно, потому что озорные выпады Боровкова его пугали еще больше, чем его угрюмое молчание.

— Любовь для них понятие абстрактное. Это потому, что они не хотят распыляться, не хотят отвлекаться от решения центральных задач. Конечно, они заинтересованы в продолжении рода, но подходят к этому с механистических позиций.

— Тебе надо овладеть йогой, — обращался Боровков к влюбленному страдальцу Кащенко.

— Не стоит над этим шутить.

— Володя, ты избавишься от страданий. Разве не благая цель?

По ночам к Сергею приходил один и тот же сон. Вера Андреевна с расплывшимся серым пятном вместо лица лепетала ласковые шелестящие слова кому-то, прячущемуся в темноте, готовому напасть, а к нему, Сергею, протягивала не руки, а щупальца, нежно царапала по позвоночнику ногтями. Просыпаясь в холодной испарине, он еще некоторое время явственно ощущал знобящее покалывание на коже.

Мама спрашивала, почему он стонет и вскрикивает по ночам, что ему снится? Он ей не верил. С чего бы это ему стонать и вскрикивать? Боровков пришел к мысли, что происходящее с ним — искушение возраста, неизбежное, как детские хвори, его следует преодолеть по возможности с меньшими потерями. Иногда он снимал телефонную трубку, долго, тупо ее разглядывал, дул в нее и клал на рычаг.

Деревья заиндевели в предчувствии близкой зимы. Стоя у окна, Боровков с жгучим любопытством наблюдал, как на льду кувыркались сумасшедшие мальчишки, смешно разевая рты в беззвучных криках. «Давно ли и я был такой, — грустно подумал Сергей, — куда все так быстро уходит?» Впервые в эту осень, холодея от ужаса, как бывает лишь в юности, он ощутил, что и его собственная зима не за горами, уловил слабое и душное дуновение смерти. Это она, кривая старуха, таилась повсюду, подглядывала за ним в самые сокровенные минуты и иногда заставляла споткнуться на ровном месте. Он никак не мог уразуметь, чему порой так безмятежно радуются пожилые люди и старики, которым смерть гораздо виднее, вокруг них она уже очертила свой заколдованный круг. На что они надеются, строя долгосрочные планы? Может быть, в каком-то возрасте в человеке срабатывают некие предохранительные клапаны и смерть из категории реальной переходит в явления предположительные? Пока ты молод, кажется, тебе ничего не грозит, но это тоже самообман. Как-то, возвращаясь с занятий и почувствовав вдруг необыкновенный прилив бодрости, он погнался за сухим скрюченным листочком и чуть не угодил под машину. Водитель грузовика окликнул его по-свойски: «Сука, жить надоело?!»

— Нет, не надоело! — Боровков помахал ему рукой. Он боялся растерять эту сошедшую на него, как благодать, бесшабашность. Знал, недолго продлится. Воздушная безмятежность, подобная обмороку, обязательно сменится упадком сил. Придется думать, как жить дальше. Впереди много еще будет неудач, может, будут и взлеты, только пока их почему-то не видать. Наверное, всему свое время, а вначале полезно, чтобы тебя несколько раз ткнули носом в грязь, чем больнее, тем лучше. Он с усмешкой потрогал свой нос, а проходящая мимо девчушка в кожаной куртке подумала, что он с ней заигрывает. И она его вызов приняла, показала ему язык, блеснувший алой искрой в меловом пролете зубов. Он развернулся и побрел за ней. Догнал. Стройная, с милым нежным личиком, лет шестнадцати от роду.

— Ты какое право имеешь взрослым язык показывать? — спросил Боровков.

— Ой, взрослым! А зачем ты сам мне рожу скорчил?

— Я тебе ничего не корчил. Я размышлял о смысле жизни.

— Ты что, правда, меня не узнаешь, Сергей?

— Почему не узнаю, узнаю. А ты кто?

Он вгляделся — о да! Это была Ксюта, дочь тренера Кривенчука. Это была ее чистая, задорная мордашка, только чуть вытянувшаяся и похорошевшая. Он обрадовался безумно, схватил ее за плечи, потряс, хохоча произнес: