Стоян Даскалов - Цветины луга

По селу пошли плач, причитания, забилась в обмороке невеста, забегал, заметался по селу, как угорелый, председатель. Нужно же было случиться, чтобы судьба преподнесла ему такой подарок в самый счастливый день его жизни! Не было мочи говорить. Все плакали. Самым твердым оказался Туча. Завод вселил в него железность, перекроил на свой лад. Он тоже плакал над распростертыми на белом снегу тремя посиневшими трупами, но в отличие от других, которые все словно окаменели с горя, бегал, хлопотал, распоряжался. Мертвых нужно было предать земле. Со свадьбой было покончено; надо было хоронить братьев, оплакивать их у орешчан больше, не было сил.

Сельские столяры сбили три гроба, одинаковых, одной длины. — по росту покойных. Покойников обрядили и понесли на руках род звуки траурной музыки. Вместо свадебного шествия к кладбищу потянулась скорбная, погребальная процессия… Колокола звонили не по одному, не по трем, а по целому селу.

Словно огненный ураган, завод с его зловещей электрической силой поднял на ноги, вымел из домов все село — от мала до велика. Шел густой снег, закрывая лица, почерневшие от горя, белой завесой заволакивая шествие, застилая кладбище. Челебийский лес, завод, небо и земля слились в одно, скованные вечной тишиной, имя которой — смерть.

Неожиданно процессия, будто натолкнувшись на невидимую преграду, остановилась. Ворота кладбища были перегорожены четырьмя рядами колючей проволоки. Мертвых не пускали на кладбище. Они лежали в гробах почерневшие, как обгоревшее железо. Погибли из-за завода, а завод не хотел их пускать…

— Мамочка, родненькая! Боже, что делается на этом свете! — причитали женщины.

— Как можно?! Где это видана такая бесчеловечность! — крикнул Туча и ухватился за проволоку. — Несите! Я отвечаю! Похороним их здесь в братской могиле! Пусть все знают, что на этом кладбище погребено старое село Орешец!

Навстречу им вышел сторож с ружьем…

— Запрещено, товарищи! Возвращайтесь!..

— Прочь с дороги, собака! — рявкнул Туча. — Про-о-очь!

— Так ведь сами рассудите, товарищи, сегодня похороните, а завтра надо будет откапывать и переносить на другое кладбище!

— Нам в Софии сказали, что кладбища завод не тронет! — кипятилась Игна.

— Такого распоряжения я не получал. Может, завтра будет, а сейчас нет! — не унимался сторож. Он был не местный, из какого-то дальнего села.

— Инженера сюда! Где инженер? — послышались голоса в толпе. — Позовите инженера, пусть разрешит.

— Где его сейчас найдешь?

— Здесь похороним, только здесь! — кричали орешчане, наседая на сторожа, и уже было двинулись вслед за Тучей, но жены убитых запричитали-заголосили, ужаснувшись слов сторожа.

— Назад! Возвращайтесь! Не хотим, чтобы завтра тревожили их еще не остывшие кости.

И перед их скорбью, их великой печалью все отступили. Шествие тронулось назад, к Пениному рву, где было решено отвести участок под новое кладбище.

Дяди учительницы Мары первыми легли в эту землю.

«Знаете, что такое коммунизм? Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация. А электрификация — это значит индустриализация!»

Вот что услышали «парламентеры» села Орешец в Софии.

«Мы целые села переселили, чтобы построить водохранилища. Они нам дадут электроэнергию. Электричество будет двигать машины, заводы. А вы хотите топтаться на одном месте. Плачете по кладбищу. Мы хотим, чтобы людей у нас умирало меньше и чтобы вместо больших красивых кладбищ были большие красивые заводы… Но раз уж вы так настаиваете, не будем спорить из-за какого-то кладбища. Дадим указание заводу подыскать себе другой участок…»

Так им пообещали, и женщины вернулись в деревню гордые, уверенные, что на земле есть правда. Село успокоилось. Теперь уже можно было справлять свадьбу, отпраздновав тем самым и свою победу. А обернулось все по-иному…

Орешчане убедились в своей беспомощности и примирились с тем, что должны будут хоронить умерших там, где когда-то закапывали турков, где зарывали как попало, без крестов, румынских и болгарских цыган.

Не мог смириться только один человек — Игна Сыботинова. Она не могла допустить, чтобы кости, ее отца были раздроблены зубьями экскаваторов или перехоронены в общую яму с цыганами. Мать ее умерла в больнице во время операции и похоронена в Софии, потому что некому было перевезти ее в деревню: они были малы, а отец мобилизован в армию. Единственной родной могилой в селе у Игны была могила отца. И ему, единственному дорогому человеку, не видевшему радости и счастья при жизни, грозила опасность поругания после смерти. Этого она не могла снести.