Стоян Даскалов - Цветины луга

— Что она? Да ты не говори, а дело делай!

— Так она не слушает!

— Не слушает. А почему? Да потому как видит, что ты рохля.

— Слушай, Игна!..

— А что — неправда? Мы ведь не слепые, все видим. Испугался Солнышка, на человека стал не похож.

Вот и теперь он оказался прижатым к стенке. Увидев Лидию, ухватился за нее, как утопающий за соломинку.

— Лидия, спой что-нибудь. Разве Тонкоструец не заслуживает хорошей песни? Знаешь, какую спой? Про Стояна и орлов! Так уж эта песня запала всем в душу с прошлого раза, что даже просили меня: «Товарищ председатель! Запиши ты эту песню на пластинку и ставь ее нам, когда работаем, легче на сердце станет».

Лидия кивнула головой, что, мол, согласна, а потом показала пальцем на уши и на экскаватор — мол, невозможно, машина гудит, мешает.

— Да не сейчас, когда отдыхать будем, — сказал Дянко и снова вернулся к женщинам.

Игна уже успокоилась.

— Как Пламенчо? — спросила она.

— Плачет, ест да спит.

— Ох, боюсь, останемся мы без председателя… Чует мое сердце — улетишь и ты на завод!..

Раздалась песня, и разговор их оборвался. Шум машин умолк, и только песня плыла над долиной, над вербами. Это была знакомая всем песня про Стояна и орлов, и голос был знакомый.

— Лидия поет… — сказал кто-то из женщин.

И хотя Игна первая услышала песню и сердце у нее трепетно забилось, но работу не бросила. Песня проникла в душу, взяла ее за сердце и не отпускала. Второй раз Лидия очаровала ее своей песней, и она ей… прощает.

Песня растревожила душу Игны, слова западали в сердце, словно проросшие семена в свежевспаханную, сырую землю. Песня имела над Игной удивительную, волшебную власть. Сыботин не раз говорил ей: «Ты, как змея. Тебя только песней укротить можно». Игна смеялась: «Что верно, то верно!».

Об этом знали все, знал и Дянко. Потому-то он и попросил Лидию спеть, словно хотел сказать: «Спой, пожалуйста, песню, чтобы эта наша Игна успокоилась». И Лидия сразу догадалась в чем дело, вспомнив первую встречу с Игной на посадке винограда.

Отзвучали последние голоса, затих Тонкоструец, весь изрытый, обезображенный. Он шептался с вечерними сумерками о том, каким он был и каким станет. Но река уже не журчала, как прежде, нежно, раскатисто и звонко. Из ее израненных губ вырывались лишь отдельные неясные звуки, похожие на стон.

А вдали монотонно гудел завод. Это он заставил реку пойти по новому руслу. Это он вырвал ей старые зубы и заменил их новыми. И теперь она должна пробиваться сквозь железные челюсти плотины, покорно наполняя водой запруды и бассейны.

Вербы, судьба которых была решена, трепетали бледные, в смертельном страхе, не видя исхода, словно землепашцы, призванные на войну и вынужденные погибать неизвестно за кого и за что.

Игна стояла на берегу Тонкоструйца, которого завтра уже не будет, потому что реки с берегами, где прошли ее детство, юность, где протекла жизнь многих поколений, больше уже не будет. На ее месте возникнут каналы и водоемы с берегами из цемента и бетона, она будет течь по трубам, которые донесут ее до того места, где пасется скот.

Игна прощалась с Тонкоструйцем, как верующие прощаются со своими грехами. Но она отличалась от тех пахарей, которые став солдатами, погибали на поле битвы, защищая чужие интересы. Игна видела будущее. Оно наступало, надвигалось — сильное и непреклонное, не зная мольбы, не спрашиваясь согласия. И как ни сопротивлялась она ему до сих пор, она не могла не уважать его именно потому, что оно было сильным и непреклонным. Ей оно было по душе.

Отступая, она чувствовала себя побежденной и с затаенной грустью думала о растраченных силах. Ей хотелось кому-нибудь высказать все, что ее волновало и мучило, но кому? Тяжело вздохнув, она обвела взглядом берега Тонкоструйца и увидела огромную машину с разинутой железной пастью, жаждущей земли. Игна осторожно подошла к экскаватору, обошла его кругом, заглянула в железную кабину, глянула на сиденье, будто искала ту, что правит этой железной махиной, вдохнула запах машинного масла. И вдруг столкнулась с Лидией… Экскаваторщица повязала голову платком, натянула ватник. Она надевала перчатки и, казалось, не замечала Игны.

Ночь обещала быть холодной…

Игна смотрела на Лидию и думала: «А я ее била. И перчатки в известку бросила…»

Лидия была не одна. Она стояла спиной к Игне и громко разговаривала с другим экскаваторщиком. Потом вдруг обняла его, положила голову ему на плечо, как самому близкому и дорогому человеку.