Венсан Равалек - Гимн шпане

Наше возвращение в Париж, прямо скажем, прошло не слишком приятно, меня мутило, я чувствовал напряг, Жоэль взахлеб рассказывал какие-то нудные истории: прощайте, тяжелые времена, теперь я снова при деньгах, — он без остановки молол свою чушь, — помнишь тех гадов, что нас обули, так вот, им конец, все попались, фараоны сцапали даже боссов, ты, наверное, слышал об этом, дельцы из Ля-Курнев, четыре тонны, это было в газетах. Мари-Пьер видела, что я чем-то недоволен, и время от времени спрашивала, что такое, может, что-то случилось? Оказалось, сам Жоэль и настучал в полицию, сдал всех с потрохами и подсказал, как добраться до авторитетов; когда шла операция по изъятию, а счет шел на сотни килограммов, инспектор передал ему спортивную сумку с дюжиной упаковок марокканской дряни, хотя предварительно речь шла только о десяти.

А что, все так делают, когда подворачивается возможность; они ведь не постеснялись его обокрасть и в придачу избили, теперь же он стократно окупил потерю видаков; ты, конечно, поступай как знаешь, сказал я Жоэлю, но хвастаться, что сдал легавым ребят, которые возили дурь тоннами годов с шестидесятых, по-моему, себе дороже.

— Пфф, да они слабаки, — фыркнул он, — легавые говорят, когда их арестовывали, они в штаны наложили и плакали как дети.

Набить бы тебе морду, думал я, лупить до тех пор, пока пощады не попросишь.

У ворот Отой он поинтересовался, как мы проведем вечер.

— Что будем делать, может, пойдем перекусить?

Ага, разбежался… С трудом выплевывая слова, словно они скрипели на зубах и мешали дышать, я мягко отклонил предложение: извини, но ничего не получится, мы ужасно устали. Как, мы что, не будем обедать? — удивилась Мари-Пьер, а Жоэль добавил: если у тебя напряженка с деньгами, расслабься, я угощаю. О, большое спасибо! Я затормозил у «Компани англез».

— Тебе повезло, полно свободных такси.

Он с обиженным видом покачал головой, мол, сама видишь, я старался, потом поцеловал Мари-Пьер, дважды в каждую щеку — чмок-чмок в щеку, хотя, по-моему, норовил в губы, — и легонько щипнул за попку: я тебе позвоню, ладно? Мне прямо кровь бросилась в голову, все ясно, они трахались, теперь я в этом не сомневался. Наконец он скрылся с глаз долой, и я сделал круг по площади, храня молчание. Мы не едем на Северный вокзал? — спросила Мари-Пьер. Из бардачка торчал сверток с подарками, духами и сережками; нет, мы не едем на Северный вокзал.

— Вообще-то мы переехали, Северный вокзал остался в прошлом.

Я бесцельно кружил по улицам, но не мог успокоиться, наоборот, все больше распалялся; ты такой бледный, сказала Мари-Пьер, что-то не так?

— Не знаю, а сама-то что думаешь, по-твоему, все нормально?

По краю дороги рабочие устанавливали щиты с указанием парковок и объездных маршрутов на время «Ролан Гаррос». «Ролан Гаррос» — это больше, чем престижный теннисный турнир, это символ весеннего Парижа, как сказал вчера радиоведущий.

— Если ты из-за Жоэля, то это просто смешно.

Конечно, прямо обхохочешься: он заявляется к тебе вот так, ни с того ни с сего, за триста километров, в деревушку с дюжиной жителей, а я тут вкалываю до потери пульса, — из моего рта вылетали какие-то слова, но это был уже не я, а зверь, до поры до времени томившийся в сумрачной и студеной пещере подсознания с ядовитыми испарениями, — шлюха, ты просто шлюха, дешевая сучка… тут она ударилась в слезы; не помня себя, я разодрал упаковку и швырнул флакон на приборную панель, он отскочил, Мари-Пьер дернулась, пытаясь увернуться, — не думал я, что ты такая, — она заревела еще громче, я заорал: кончай, мать твою, она шмыгнула носом, продолжая подвывать, я вцепился в руль — маленькая дрянь — и занес над ней кулак, она спрятала лицо в ладонях, я не мог ее ударить и изо всех сил саданул в боковое стекло, пробив его насквозь с одного удара, хотя оно и было якобы суперпрочное… тут, как по волшебству, я очнулся, и меня охватила страшная усталость, я сидел в полной прострации, глядя в пустоту, ни о чем не думая, полностью расслабившись, мечтая о том, чтобы сложить руки под голову и заснуть, прямо там, среди осколков стекла в аромате «Шанель», напрочь позабыв обо всем на свете.

Наступила тишина, которую нарушали только машины, несущиеся в сторону леса, мы оба хранили молчание, я стал зябнуть, боль в изрезанной руке нарастала, я подобрал с пола сережки и положил рядом с собой.

У одной сломалась застежка, и вишенка держалась на честном слове.

— Кажется, я беременна.

Все эти дни стояла хорошая погода, было жарко, а сегодня дул порывистый ветер, обещали дождь.