Владимир Козлов - Рассекающий поле

А иностранные легионы на Невском – совсем из другой истории. Истории о дружелюбном мире и диалоге культур, мире, в котором место несправедливости заменяет симметрия и величие замысла. Они приехали поклониться их образцам и сфотографироваться на их фоне. Этому ритуалу не мешают кости в основании египетских пирамид, ограбленная империя, отлитая в Собор Святого Петра в Риме. В том же ряду Петербург, святость которого куплена смертями в болотах и постоянным оттоком населения вследствие перманентного мора, восполняемого только свежей кровью непуганых. Таких победителей не судят. Возможно, иностранцы даже что-то лучше про это все понимают: для них эта имперская инфраструктура – наследие прошлого, доставшееся от промотавшихся отцов. А мы пока и сами – промотавшиеся отцы. Вопросы, связанные с кровью, для нас пока не закрыты, мы еще продолжаем платить за них убогостью, безнадежностью, закрытостью от жизни, перед которой мы бесконечно виноваты. Все, что здесь сделано, только глубже вдавливает в эти болота. Потому что один человек ничего не может. Он даже не знает, как научиться быть самим собой. Сейчас ему легче погибать, чем жить, – он просто очень хорошо знает, как это делать.

По набережной Мойки Сева отправился к дому-музею Пушкина. Для маленькой группы из Франции экскурсию вели на французском. Сева плелся неподалеку, вылавливая отдельные выражения и скучая, проходя через жилые комнаты и отмечая в них разве что достойные площади. Но представлять здесь Пушкина было даже досадно. Какое-то бюро с ножницами, большие часы в углу, трюмо, склянки, ежедневник, посмертная маска… Только в кабинете Сева замер. Вот это – искомое пространство. Большая пещера, зашитая в книжные стеллажи и разделенная ими надвое. Стол с чернильницей и бумагами, протертый диван, светильники в самой глубине, цветастый ковер для бесшумной ходьбы. Тут можно жить, забыв про календарь. В этом пространстве сохранился Пушкин. Сева воочию представил его жизнь в кабинете, за порогом которого его в любом случае убьют.

Сева вернулся к Невскому, зашел в пятиэтажное серое вычурное здание, в котором расположился большой книжный магазин. Ему непременно хотелось купить книги. Такого обилия обложек он никогда не видел – и совершенно не знал, что покупать. В результате увидел серию книг, которая стояла у Егора на полке, – и купил одну – какого-то Германа Броха. Купил стильную книгу современного издательства – по приезде это оказалась «Пена дней» Бориса Виана. Сунул книги в сумку и удовлетворенно забыл о них. Представить себя сейчас читающим он не мог: слова как-то сильно недотягивали до происходящего.

Отклонился куда-то в сторону, наткнулся на итальянскую капеллу, внутри которой играл орган. На бледной афише у двери увидел, что сейчас здесь исполняют Баха. Он вошел в католический храм и сел на скамью. Орган звучал отовсюду, органиста почти нее было видно. Музыка была прекрасной, плотной и незнакомой. Севу потянуло в сон, из которого его вырвали знакомые аккорды, разошедшиеся по рекламным роликам. Но как только началась тема, Сева встал и отправился дальше.

Прошел мимо дома-музея Набокова, мимо гостиницы, в которой нашли повешенным Есенина, свернул к Исаакиевскому собору, в который заходить не стал, оценив снаружи его иноземную холодную симметрию, – пошел дальше, к Медному всаднику, присел с хот-догом неподалеку на скамье, чтобы насытить им глаз. Сколько в нем, однако, безжалостной жадности к существованию. А внизу этот огромный камень – двойник Петра, потому что Петр – «камень», камень, на котором можно строить – даже тогда, когда вокруг – болота. Нет, этот памятник не о том, как царь оседлал страну, – французский глаз изобразил саму двойственную личность Петра Великого – соединение фундаментальной библейской косности и необычайной тревожной воли. Ее видят прежде всего, и она пугает, она – угроза, но ее не могло бы быть без этого огромного камня в основании воли.

Сева дожевал сосиску в тесте и поднялся. Решил оставить Эрмитаж на завтра, по мосту перешел на Васильевский остров, дошел до здания университета, оценил его длину, вернулся к стрелке острова, насладился видами, по мосту пошел обратно. Запомнилась картинка: его обгоняет троллейбус, из-под которого вылетают голуби и чайки. Троллейбус, голуби и чайки – сочетание отлилось в особенную атмосферу, с которой, Сева чувствовал, Питер теперь будет ассоциироваться. Он вернулся к Дворцовой и сел на туристический автобус, доставляющий желающих в Петергоф.