Владимир Козлов - Рассекающий поле

– Нет, я не могу.

– Ну ничего. Вот тут сверни лучше, а там будет магазин – возле него нас высади, я покажу. Сева, у тебя какие-нибудь деньги есть?

– Десятка вот у меня.

– Давай, нормально. Точно пива не хочешь?

– Не могу, – мотнул головой Юра.

– Ну тогда бывай, Юра.

Макс жил в обычной советской девятиэтажке, в его квартире провели минут пять. Макс сразу ушел, его где-то ждали – казалось, он в такси старательно придумывал, где именно. Сева бросил вещи, а сумку просто разгрузил и вернул на плечо, оставив в ней только бутылку воды.

– Пойдем у меня чаю попьем – я живу через дом отсюда, – Валера не столько предложил, сколько принял решение. Но и приказа в его тоне не было. Сева не стал возражать – перекусить сейчас действительно не мешало бы.

– Ты чем занимаешься? – тихо спросил Сева, когда они вдвоем шли по внутреннему дворику в сторону.

Валера повернул к нему спокойные прозрачные глаза.

– Я развожу людей.

Сева старался не удивляться. Вообще не реагировать на странности ни вздрагиванием, ни расширением глаза – никак. Он подхватил этот кодекс еще где-то во дворах. Это хороший тон: все должно быть, с одной стороны, обыкновенно, с другой – иметь право на существование, и собеседник должен понимать и то и другое. Да и мало ли, мол, чего я тебе сам могу рассказать.

Сева выжидающе смотрел, не торопил.

– Я делаю так, что они дают мне все, что мне нужно. Даже когда я забавляюсь.

– Так им и говоришь?

– Нет, зачем же, – улыбнулся Валера.

– А что ты сказал водителю?

– Юре? – он себе сейчас нравился. – Я извинился и сказал, что мы должны на время воспользоваться его машиной. И что неприятностей ни у кого не будет, если он не будет глупить.

– Да, что-то такое я и предположил, когда увидел, что он едва не ходит под себя.

Валера беззвучно смеялся.

– Это он еще от пива отказался – а то бы и пива за его счет попили.

– Но мне ты помог.

– А чего с тебя взять?.. Хотя… – и Валера улыбнулся. – Ты в армии был?

– Нет, я студент пока, может еще пойду.

– Я там освоил один метод единоборств – на мизинцах. Два человека сцепляются мизинцами – и тянут в стороны изо всех сил. Кто разжал, тот и проиграл. Я всегда по этой игре определяю, сильнее я человека или нет. Хочешь попробовать?

– Не хочу.

– Покажи мизинец. Цепляй. На счет «три». Раз, два, три…

У него были железные пальцы, Сева продержался недолго. И попытался сделать маневр:

– В Чечню попал?

– Конечно, попал, а как же, – его порозовевшие после белой ночи глаза в этот момент смеялись. Они выдавали присутствие в разговоре каких-то значений, которых Сева не понимал – и, кажется, по замыслу говорящего, и не должен был понимать. А Сева, еще ощущая свой горящий после единоборства, отвлекающий его теперь палец, старался смотреть просто, почти сознательно не вдумываясь, но – пребывая настороже.

– Два одноклассника оттуда вернулись, – поддержал тему Сева. – Один был буйным, стал тихим, почти затворником. Другой был маменькиным сыночком – теперь после рюмки даже самой маменьке достается – с катушек слетает моментально, – второй одноклассник на самом деле был не его, но хорошо ложился в строку.

– А, это там регулярно. Сидит боец на броне, впереди товарищ. А потом на его глазах лопается голова товарища – а он начинает хихикать. Все, готов, – но Валера быстро переключился. – Ну а здесь разве не война? Здесь она даже более изобретательна. Здесь сходят с ума от всего – от свободы, бедности, бессилия, злобы, любви к искусству, к Богу – да вот что ни назови, за всем стоит галерея сумасшедших, безумцев, жертв. Потому что, Сева, безумный человек сегодня – это смертник. Это уже не жилец. Мы сразу шарахаемся от него, потому что знаем, что он погибнет, его разорвут шакалы. А их – тьма, они везде, и иногда они – это мы сами. Так что я не парюсь по поводу войны, – мы хотя бы знали, что на той войне стреляют. А вы, бараны, ничего не знаете о той войне, на которой гибнете.

Валера не повышал голоса, говорил тихо, светски, даже беззаботно, поначалу с улыбкой, но в какой-то момент уже и без тени ее.

– Как ты поймешь, что война закончилась? – спросил Сева.

– Я думаю, что для меня она уже не закончится.

– Почему?

– Потому что она меня кормит.

– Но ты же уцелел, верно?

– Уцелел потому, что решил: не хочу страдать. Не хочу – и все. Таков мой выбор. Я могу многое понять с первого взгляда на человека – вот про тебя, например. Но что бы я про тебя ни понял, я знаю, что я тебя не спасу. Максимум, что я могу для тебя сделать, – помочь найти ночлег и предложить чаю. Я не буду тащить по жизни ни тебя, ни кого бы то ни было еще – даже брата родного. Они будут подыхать у меня на глазах, а я просто отвернусь – и стану общаться с более приятными для меня собеседниками, – и какое-то лукавство вновь пробежало по его чертам, как бы возвращая их в естественное состояние.