Владимир Козлов - Рассекающий поле

– Не поздно? – спросил Сева. – Я тихо. Ужинать будешь?

– Не, спасибо, – ответил Макс, впуская.

Сева быстро скинул обувь и прошел мимо.

– Слушай, – неуверенно сказал Макс вслед. – Тут завтра утром сестра возвращается…

– Давай я уйду завтра утром, – предложил Сева.

– Да – извини.

– Никаких проблем. Спасибо, что помог. Я тут на кухне минут пятнадцать похозяйничаю, ладно?

– Конечно. Если хочешь, есть ванна, – оттого, что деликатную ситуацию с гостем удалось решить неожиданно легко, Макс испытывал прилив великодушия.

– О, это было бы очень кстати – путешественник чувствует себя несколько грязным, – улыбнулся Сева.

Он быстро сварил вермишель и три сосиски. Проглотил ужин и закрылся в ванной. Там был не душ, как в общежитии, а настоящая советская ванна с черной затычкой на ржавой цепочке. Лежать в ванне – роскошь, которой в жизни Всеволода не было. «Где бы я еще поотмокал», – усмехнулся про себя Сева, настраивая воду. Вспомнил о Валере, даже не о нем – об идее послушать музыку, мелькнувшей в разговоре с ним. Где искать музыку? Тут места знать надо. Сева лег на спину в чугунную ванну, выставив вверх колени. Вода тихонько прибывала. Сева закрыл глаза и меньше чем через минуту уснул.

Но уснул не весь.

Сева смотрел на город с высоты восьмого этажа и видел необычайно далеко. В легком сумраке он видел городские зоны, очерченные пунктирами фонарей. Он видел блеск невской ряби, видел отражение города в каналах.

Он стоял у окна в соседней комнате – оно выходило на нужную сторону города. Рядом на незастеленном диване в футболке с надписью «Король и шут» сидел Макс. Он смотрел телевизор, который показывал передачу о том, как евреи установили контроль за молодой Советской Россией. Около ножки дивана стояла открытая банка пива. Макс не мог видеть Севу.

А тот думал о том, может ли он сейчас выйти прямо с восьмого этажа или нет. И может ли он двигаться быстрее, чем в обычной жизни, раз уж он сейчас бестелесен. Ощущение себя было интересным. Казалось, что можно, как и в обычной жизни, повернуть голову, чтобы посмотреть туда, куда нужно, можно встать в определенном месте, как будто ты и впрямь занимаешь место. Но при этом ты не видишь своих рук, хотя стоишь с привычным ощущением, что они имеются.

«Не в автобусе же я потащусь», – подумал Сева и сделал шаг вперед. Нет, это был не столько шаг, сколько мысленная команда «вперед» – и точка зрения, которую он сейчас собой представлял, двинулась. Сначала сквозь стену, а затем через необъятную пространственную толщу воздуха и высоты, с огромной скоростью, ориентируясь на шпиль Петропавловской крепости.

Не было никакого ветра, потому что мысль не может встречать сопротивления ветра. Она просто мгновенно переносится туда, докуда способна дотянуться. Она ограничена лишь своим представлением о мире и неготовностью воображения действовать именно тогда, когда нужно.

Думай, Сева, как узнать, где выступает правильный музыкант. Ну конечно, нужно просто посмотреть афиши на Невском.

Сева сделал резкий вираж прямо над темной водой Невы, пронесся, как Чкалов, под Троицким мостом и забрал влево, к изумрудному и ровному, как газон, Эрмитажу.

«А как это у меня так получается спать? – вдруг совершенно отчетливо подумал Сева, и сразу же: – Так можно было бы и не ездить никуда – слетал бы во сне». Но почему-то не слетал. Даже досадно вдруг стало: можно было бы сэкономить. И тут же сам себе: «Закройся, мелкая душонка!»

После Эрмитажа снова резко влево, потом вправо – ой, занесло, где это мы? ага, улица Гороховая, помним, именно здесь и квартировал Илья Ильич Обломов – назад, к Невскому, вот наконец тумба, мимо которой Сева проходил сегодня уже по меньшей мере трижды. Постоим, оглядимся.

И вдруг, оглянувшись на эти черные, втянувшие плечи дома, Сева отчетливо почувствовал источник отчаянья, выражаемого их позами. Вот этого всего уже не подвинуть. Там, в бетонных колодцах, в клетках с узкими окошками замурованы люди. Им достался самый лучший город, который есть в этой стране, а они живут так, как живут. Их зажатость не может породить желания, потому что неясно, чего еще желать. За этим городом нет перспектив. Вот оно – темное питерское отчаянье, возникающее на фальшивом пике человеческой культуры.

Так, читаем афиши. Спектакли – достаточно нам спектаклей. Ага, некто Гришковец читает про то, как он съел собаку. В Мариинке «Свадьба Фигаро» в постановке Александрова. Дальше: команда Tequilajazzz на Лиговском проспекте, но это послезавтра – эх, дожить бы до послезавтра. Что сегодня? Дайте нам прямо сейчас. Вот: Леонид Федоров, набережная канала Грибоедова, 36, начало в 22.00. Который час? Хотел посмотреть на часы, но руки опять некстати не оказалось. Там сейчас должно быть все в самом разгаре. Так, что еще есть. Мама дорогая, да тут недалеко играет сам Гребенщиков! Едва ли не единственный выживший, человек мира. Недавно же вот были песенки про духовный паровоз и ржавый жбан судьбы. Не, не хочу профессионала. Хочу ищущего, ибо сам ищущий. Как же я днем не увидел этой афиши? Какой кайф, можно без билета! Не заблудиться бы только…