Владимир Козлов - Рассекающий поле

Петергоф осматривал медленно. Глаз уже плохо впитывал, Сева старался запомнить атмосферу. После домика Петра, утомленный, он вышел на пологий берег Финского залива. И вдруг снял сумку, рубашку, стянул штаны, уложил в аккуратную стопку – и отправился к водной глади, которую не нарушало ничто живое. Он заходил в воду очень долго, места были мелкие, здесь не купались. Сева не чувствовал неловкости, вода была ему ближе, чем то, что он сейчас оставлял за спиной. Он как будто искал поддержки в родственной стихии. Он зашел так далеко, что смог поплыть. Плыл несколько минут, а когда обернулся, понял, что на этом расстоянии трудно различить даже человеческие фигурки на берегу, не то что увидеть свои вещи. Он двинулся назад. Выбрался и встал просохнуть. Сменных трусов у него не было. Он чувствовал себя так же, как на берегу Цимлянского моря, с той только разницей, что опыта беззаботного купания в нем он не имел. Через десять минут Сева надел джинсы поверх мокрого белья и двинулся в ту сторону парка, которой еще не видел.

По возвращении сразу спустился в метро и уехал на Петроградскую сторону. Вышел и поразился архитектуре. Эти окна с резными сводами, барочные неожиданные балконы, эркеры, срезанные углы домов, немецкие линии крыш, шпили. В одном из иноземных зданий с двумя башенками увидел афишу спектакля «Обломов» в исполнении Антрепризы имени Андрея Миронова. Сева о существовании такого театра не знал, но находился он как раз здесь. А «Обломова» Сева читал – хороший роман. Только как же его ставить? Спектакль начинался через полтора часа. Сева зашел, купил в кассе самый дешевый билет и присел около гардероба, приготовившись ждать. Идти уже никуда не хотелось – хотелось есть. День быстро заканчивался, но его начало было уже трудно вспомнить. Сама мысль о том, что он приехал этим утром, казалась странной.

Едва он оперся спиной о стену, как почувствовал, что проваливается в сон. Он вздрагивал, просыпаясь после каждого погружения. Когда тело отказывалось сидеть в предложенной позе и начинало стекать, он ловил его, находясь уже во сне.

Сева никак не мог кончить. Он не видел ее лица, он смотрел в ее межножье с темным хохолком, он держал ее ноги раскрытыми – и двигался, двигался, двигался. Он был мокрый, его ноги онемели, он уже не чувствовал ничего в районе члена, но тот торчал, как кость. Сева уже не понимал, что делать. Вокруг в фойе ходили люди, ему было неудобно. Она была уже во всех позах, она устала после череды оргазмов, она обмякла и уже не выгибалась, создавая ощущение, будто каждый сантиметр его плоти ощутим и встречает сладкое сопротивление. Он продолжал движение уже безнадежно, в ожидании чуда – как будто оргазм может быть послан ему свыше в какой-то момент, который не дано предугадать. Но он сейчас даже не понимал, как это может произойти, как ему попасть из той точки, в которой находится, в точку, где случаются оргазмы. Он даже вспомнил, что у него такого никогда не было, что, более того, он иной раз мечтал быть чуть сдержаннее, но теперь он сама сдержанность – и это кошмар, который невозможно остановить. А если я больше никогда не кончу? – подумал он в ужасе. И понял, что просто нужно увидеть ее лицо. И он пытается, но нет – его пожирает темнота. Он чувствует движение в темноте, он чувствует, что на него кто-то смотрит. И он осознает вдруг с ужасом, что не знает, кто на него смотрит.

И просыпается с чудовищной эрекцией и вырывающимся из груди сердцем. Приходится закинуть ногу на ногу, неестественно сгорбиться, чтобы не смешить людей в фойе. Когда улеглось, Сева прошел в уборную и умылся холодной водой. Вернулся, сел – и мгновенно заснул снова.

Но заснул не весь.

Такие сны приходили редко. Это сны, в которых можно гулять по коридорам, осознанно двигаться в знакомом пространстве, пока тело спит. Сознание оставалось ясным, но его пульс – почти неуловимым.

Сева встал, оставив себя спать в удачной позе. Он прошел по фойе, посмотрел на фотографии незнакомых людей на стене, а потом вошел прямо в стену, чтобы выйти с другой стороны – интуитивно казалось, что сцена – там. Зал оказался очень небольшим, Севе понравилось. Сцена, все сценическое пространство от пола до потолка, была покрыта естественно лежащей темной мягкой тканью, внутри которой вылеплялись очертания дивана, угадывалась дверь. Но вместе получалось уютное, лишенное острых углов пространство внутри покрывала, под которое забираются дети, чтобы несколько минут там пожить. Сцена никак не выделялась – она начиналась почти сразу после первого ряда кресел. Сева прошел туда и не удержался – развалился на очертаниях дивана. Подумал, что здесь спать было бы, конечно, удобнее. Посмотрел с дивана в пустой зрительный зал. Зазвенел звонок – и в тот же момент в фойе Сева открыл глаза.