Джонатан Троппер - Дальше живите сами [litres]

Вся комната пульсировала жаром тел. Из стереосистемы орал дуэт Fears For Tears , девчонки неуклюже топтались на пятачке, образовавшемся посреди комнаты после того, как оттуда вынесли журнальный столик. Парни толпились по соседству, в гостиной, подняв стаканы над головой, чтобы не пролить содержимое. Там и сям по стенкам лепились парочки, хотя те, чьи отношения были более продвинутыми, давно ушли целоваться-обжиматься во двор. Ходили слухи, что в туалете уже воняет рвотой, в подвале смотрят порнуху, а в гараже можно покурить травку.

Что произошло дальше, я так и не понял. На другом конце комнаты кто-то в кого-то врезался — может, баловались, может, вообще случайно, но народ повалился друг на дружку, как костяшки домино. Меня отбросило на Тони Раско, а он в этот момент как раз поднес ко рту бутылку пива. Стекло громко клацнуло о зубы, пиво, вспенившись, вылилось на рубашку. Тони развернулся, вытер лицо рукавом и без всяких предисловий ударил меня ногой по яйцам.

Если у вас нет яиц или даже есть, но вы каким-то образом умудрились прожить, ни разу не подставив их под удар, вам неведома одна из наиболее изощренных форм агонии, которую только может испытать мужчина. Полифония боли и музыки, басов и колоратуры, а главное — ударные, все возможные ударные инструменты, все — в одном.

Сначала — ничего. Вообще ничего, полная пустота. Боли нет, есть только белая вспышка и потрясение оттого, что тебя ударили туда, в самое мягкое, самое интимное место. И поскольку боль еще не пришла, ты надеешься, что она и не придет, что удар был вовсе не так силен, как тебе показалось. Но боль приходит, обрушивается как гром после молнии: начинается с глухого рокота, медленного, но неумолимого гула. Если продолжать сравнение с музыкой, это — басы, низкая тревожная мелодия, которую в фильмах ужасов обычно используют для пущей зловещести, перед тем как из тьмы выпрыгнут страшные существа с клыками или крыльями. Это очень, очень угрожающие ноты, потому что понятно, что вниз им двигаться уже некуда, остается только вверх. И боль действительно зарождается и начинает нарастать — из самой сердцевины твоего существа, она бьется, рвется наружу, а ты еще думаешь: я справлюсь, это не страшно, она у меня еще попляшет, эта чертова боль… И в тот же миг ты, перегнувшись пополам, уже корчишься на коленях, хватая ртом воздух и не умея вдохнуть. И не помнишь — как, почему, зачем ты здесь. Боль уже везде: в паху, в кишках, в почках, в сведенных мышцах пониже спины, о существовании которых ты прежде и не подозревал. Тело в судороге, ни вдохнуть, ни выдохнуть, легкие сокращаются впустую, голова свешена, изо рта текут слюни, сердце не справляется с потоком рвущейся по жилам крови, тебя шатает, но тело не слушается, выпрямиться ты не можешь и валишься на бок как куль, а доведенные до предела нервы скручены узлами, и глаза вытаращены, точно ты во время дождя схватился за голый электропровод.

Короче, ощущения ни с чем не сравнимые.

Вообще-то Раско попал на нашу вечеринку случайно. Школу он окончил два года назад, и факт окончания школы уже сам по себе был чудом, учитывая, сколько приводов в участок накопилось у него за драки, наркоту и мелкое хулиганство. Теперь он работал оператором автокара на одном из больших мебельных складов, расположенных над Девятым шоссе, и постоянно тягал гантели с дружками во дворе перед своим домом. Ходили слухи, что однажды Раско угрожал финкой нашему физруку, мистеру Портису, так что у старика случился потом нервный срыв, а в кабаке «Темная лошадка» Раско вырубил вышибалу за то, что ему отказались продать пиво. А давно, еще в восьмом классе, он здорово отдубасил родного отца.

Понятно, что найди я в себе силы подняться и дать сдачи, Раско снова сбил бы меня с ног одним пальцем, поэтому я просто свернулся калачиком, поплотнее, поджав колени к подбородку. Вокруг меня плыла комната, под веками закрытых глаз кружились психоделические разводы, а Раско поставил ногу в тяжелом ботинке мне на голову и сказал: «Смотри, куда идешь, придурок».

Потом он исчез, и появилась Элис. Они с Джереми помогли мне встать, отвели наверх, в спальню его родителей, и уложили прямо на покрывало с узором из «огурцов». Элис беспрестанно повторяла: «Ты как? Ну, ты как?», а я отчаянно пытался не заплакать и в то же время ловил кайф оттого, что она рядом, что тревожится за меня, оттого что ее волосы нежно щекочут мне лицо, но я был очень слаб, и весь остаток сил уходил на то, чтобы позорно не расплакаться в ее присутствии.